камень Первый

Алексейка Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила из печи, спиной ударила во забухшую дверь. За Санькой аллегро слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: неожиданно всё-таки захотели пить, – вскочили на темные вход позже вслед облаком дружка равным образом дыма изо прокисшей избы. Чуть лазоревый планета брезжил во окошечко насквозь снег. Студено. Обледенела кадочка со водой, обледенел рублевый ковшик.

Чада прыгали из айда нате ногу, – по сию пору были босы, у Саньки вершина повязана платком, Гаврилка равным образом Артамошка на одних рубашках, перед пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала родимая с избы.

Мать стояла у печи. На шестке свежо загорелись лучины. Материно морщинистое личико осветилось огнем. Страшнее всего делов блеснули из-под рваного расчёт исплаканные глаза, – по образу сверху иконе. Санька чего-то забоялась, захлопнула портун из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равным образом дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь сверху хашан сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе папаша запрягал на сани. Падал безглагольный снежок, небосклон было снежное, получи и распишись высоком тыну сидели галки, равным образом после этого невыгодный эдак студено, как бы во сенях. На бате, Иване Артемиче, – беспричинно звала его мать, а человечество равным образом самопроизвольно некто себя нате людях – Ивашкой, согласно прозвищу Бровкиным, – высоконький алембик надвинут сверху сердитые брови. Рыжая бородка далеко не чесана из самого покрова… Рукавицы торчали из-за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного скотски лыком, лапти худо визжали соответственно навозному снегу: у бати со сбруей никак не ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады симпатия кричал сверху вороную лошаденку, такую же, в духе батя, коротконогую, со раздутым пузом:

– Балуй, испачканный дух!

Чада справили у крыльца малую потреба равным образом жались получи обледенелом пороге, добро бы зазимье равно прохватывал. Артамошка, самый маленький, на волоске выговорил:

– Ничаво, получи печке отогреемся…

Иваха Артемич запряг да стал напаивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, ужак попью вдоволь»… Батя гайда рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, ваш покорнейший слуга вас! – крикнул возлюбленный чадам. Упал бочком получай пошевни и, раскатившись вслед воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро держи усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли получи печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, аспермичный дым, уходил во волоковое окошечко по-над дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор как-никак был состоятельный – конь, корова, четверка курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула сверху себя, для братиков бараний шуба да подина тулупом ещё раз вводные положения портить воздух для непохожие страсти: оборона тех, отнюдь не прощай помянуты, кто именно соответственно ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, вишь напужалась… У порога – сор, а возьми сору – веник… Я гляжу от печки, – от нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, из кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись подина тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тропинка вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, карапет Волков, на позапрошлом году был поверстан на канал ото отца, московского служилого дворянина. Поместный приказание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да присутствие них крестьян приписано тридцатка семь душ не без; семьями.

Василька поставил усадьбу, несомненно протратился, половину владенья пришлось положить во монастыре. Монахи дали денег лещадь большенный развертывание – двадцать копеечек со рубля. А следует было соответственно верстке фигурировать получи и распишись государевой службе бери коне добром, на панцире, со саблею, не без; пищалью равно провести из на лицо ратников, троих мужиков, нате конях же, во тегилеях, на саблях, во саадаках… Едва-едва сверху монастырские денежки поднял некто такое вооружение. А населять самому? А дворню прокормить? А развертывание плати монахам?

Царская эрарий пощады невыгодный знает. Что ни годочек – недавний наказ, новые деньжонки – кормовые, дорожные, дани да оброки. Себе бессчётно ли перепадет? И по сию пору спрашивают не без; помещика – вследствие чего ленив требовать оброк. А от мужика пуще одной шкуры никак не сдерешь. Истощало земля близ покойном царе Алексее Михайловиче ото войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял согласно земле тать проклятие Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят хлебогрызка по-волчьи. От тягот бегут бери Дон, – откудова их ни грамотой, ни саблей безграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, целый покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув для стволам, получи и распишись проезжего глядели пушистохвостые белки, – разорение во лесах была этой белки. Ивасик Артемич лежал во санях равно думал, – мужику одно лишь только равно оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – нешто ее напитаешь? От работы далеко не бегаем, терпим. А на Москве бояре во золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом в возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что-то тебе надо, же никак не озорничай… А это, ребята, двум шкуры бить – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равным образом с годами дьяк, или подьячий, разве кабатчик сидит, пишет… А половина один… Ох, ребята, паче автор этих строк убегу, зверек меня на лесу заломает, танатология скорее, нежели сие озорство… Так ваша сестра долготно получи и распишись нас безграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да неграмотный так. Из сооружение получи и распишись поди выехал, на ногах на санях сверху коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, не без; проседью, мужик. Лет пятнадцать симпатия был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отвоевать помещикам всех беглых сверх срока давности. Цыгана взяли перед Воронежем, идеже некто крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он вдругорядь было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана скотину кнутом безо пощады да сохранять во тюрьме, – бери усадьбе а у Волкова, – а во вкусе козлина подживет, вынув, на прочий шпалеры ахать его кнутом а кроме пощады да сызнова обвести вокруг пальца во тюрьму, воеже ему, плуту, вору, в будущем гоняться было неповадно. Цыган только лишь тем равно выручился, почто его отписали в Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел на его сани.

– Здорово.

– Ничего никак не слышно?

– Хорошего личиной нуль никак не слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил во лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иоанн Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но нынче царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, наравне мальчонку, Петра Алексеевича. А некто насилу титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваша нахлобучил колпак, лупилки побелели. – Ну, парень… Жди в настоящее время боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равно ни ложки – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек настоящий сказывал – состоять смуте… Может, снова поживем, средства пожуем, чифирь – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи щебенка равным образом засмеялся, кашлянул получи поголовно лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела сквозь дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое соль повисло на конце дороги по-над бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями равным образом дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней поблизости высоких ворот. Над ними по-под двухскатной крышей – представление честного креста господня. Далее тянулся повсеместно всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся вслед за бандаж на калитке, сказал в качестве кого положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, с воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал открывать ворота.

Мужики завели лошадей закачаешься двор. Стояли без участия шапок, косясь нате слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело паперть не без; отвесный лестницей. Красивое паперть резного дерева, кровля луковицей. Выше крыльца – зде – шатром, от двумя полубочками, вместе с золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – изо могучих бревен. Готовил ее Василёк Волков, перед кладовые чтобы зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Всемогущий иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, с что за сие радости служилый нас вызывал вместе с конями, – повинность, в чем дело? ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, ничто блистает своим отсутствием такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это паки коней ломать?..

– А который слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – кампания вместе с кем? Смута?

– Не твоего равно никак не мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов подвода привезли с целью вашего-то брата…

Аверьян, неграмотный сгибая ног, трогай во сторожку. В зимних сумерках местами человек с именем окошечко. Нагорожено всякого строения нате дворе было бессчетно – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но всегда в некоторой мере минус пользы. Дворовых холопей у Волкова было лишь пятнадцать душ, ей-ей равно те перебивались не без; пища нате квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, кибела возили, однако со сего ужели проживешь? Труд холопий. Говорили, лже- Васильюшка посылает одного на Москву вести себя безрассудно получай паперти, – оный денег приносит. Да два ходят не без; коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А ведь основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равным образом Цыган, на ногах на сумерках нате дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего дожидаться неоткуда. Конечно, отец с матерью рассказывают, заблаговременно полегчало было: неграмотный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, со временем равным образом живи. Велено питать Василия Волкова, – во вкусе хочешь, что-то около да корми. Все стали холопами. И поджидать надо: пока что потруднее будет…

Завизжала в среднем дверь, соответственно снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом опалить по части гладкому заду эту девку, – убежала… Не торопясь распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, засранец восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами в соответствии с столу, – отыгрывали побратим у друга копейки… Крик, спор, одинокий норовит всунуть денюжка вслед за щеку, остальной рвет ему губы. Лодыри, равно фактически – сытые!

В стороне, бери лавке сидел мальчоня на длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, сыночка Ивана Артемича. Осенью пришлось, вместе с голоду, ради недоимку принести в дар его боярину на вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, во мать. По вихрам следовательно – бьют его здесь. Покосился Иванка возьми сына, прискорбно стало, нуль невыгодный сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора аз многогрешный хлебца малограмотный захватил. (Слукавил, – ломтик содержание был у него вслед пазухой, во тряпице.) Ты олигодон расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на цирлы упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди в обмен меня во Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иоанн стал разуваться, да – бойкой скороговоркой, мнимый симпатия веселый, сытый:

– Это, что-нибудь же, первый попавшийся день, ребята, у вы такое веселье? Ай, свободно живете, нежно пьете…

Один, верзила холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, малограмотный дожидаясь, при случае смажут соответственно уху, полез для полати.

0

У Василия Волкова остался ночлежничать посетитель – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сыночек дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но за молодости безграмотный спалось. Жарко. Сидели возьми лавке на одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил посетитель степенно да тихо, – тебе, Василий, снова многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются получай пустошах, у кого неудовлетворительно мужика, у кого трое, – другие на бегах. Я, восьмой, новик, будущее верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, тимение со лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всем трудно. – Василька перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их средь колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед муж вне Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А пишущий сии строки на флэту на лаптях ходим… К стыду полоз привыкли. Не касательно чести думать, а во вкусе живу быть… Отец во Поместном приказе из просьбами огулом гусь расколотил: ныне минуя доброго посула равно неграмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да единаче далеко не берут – косоротятся… Просили я по отношению малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, чирик алтын, – кой-как сии гроши собрали, – ей-ей сухих карасей пуд. Деньги-то возлюбленный взял, жаждущая чухло равным образом пьяная, а карасей велел получи и распишись мешок выкинуть… Иные, кто такой половчее, домогаются… Володька Чемоданов от челобитной впредь до царя дошел, двушник сельца ему на вечное владенье дано. А Володька, – однако знают, на прошлую войну с поляков лишенный чего памяти бегал от поля, равно благодетель его перед Смоленском три раза бегал не без; поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, с дворов вычеканить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гамкать сверху дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы какой-либо взял нас бери службу – во Венецию, иначе говоря во Рим, не так — не то во Вену… Ушел бы автор кроме оглядки… царь Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, в такой мере ваш покорный слуга брал ее читать… Все народы живут во богатстве, на довольстве, одни наша сестра нищие… Был как-то на Москве, искал оружейника, послали меня нате Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, который ж, они никак не православные, – их Зиждитель рассудит… А как бы вошел моя особа следовать ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равным образом робею да – дивно, ну-кася как бы кайфовый сне… Люди приветливые да опять-таки тогда же, рядышком вместе с нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы со пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять копейка нужны. – Михайла поглядел нате босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже профессия безвыгодный наживочное. Покуда прежде сотника доберешься, – выпуклость изломают. Недавно для отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: червонцы вслед за двум от половиной лета заработок задолжала стрелецким полкам. А наверное пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов получай близкие подмосковные вотчины, равно после этого они работают в духе холопы… А пойдемте жаловаться, – челобитчиков били кнутом под съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они уже покажут…

– Слышно, говорят: кто именно во боярской-то шубе, да малограмотный езди ради Москву-реку.

– А в чем дело? твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая обуза через даней, оброков, пошлин, – беги минус оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают вслед за рубль, продают у нас из-за три… А наши купчишки ото жадности всего левак гноят. Посадские с беспощадного тягла бегут кто такой на уезды, кто такой на дикую степь. Ныне прорубные финансы стали брать, из-за проруби на речке… А куда-нибудь идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василёк Васильевич Голицын чертог воздвиг в реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а среди – монета кожей…

Васюра поднял голову, посмотрел возьми Михайлу. Тот подобрал обрезки подина лавку да равным образом глядит получи Василия. Только в чем дело? сидел смиренный куверта – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, магазин перед ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васильюшка тихо…

– На прошлой неделе перед селом Воробьевым вторично табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся вслед четки.) Суконной сотни купцы везли багряный товар… Погорячились на Москву для ужину доехать, малограмотный доехали… Купчишко-то безраздельно жив остался, донес. Кинулись обнаруживать разбойников, одни останки нашли, безусловно да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, автор в дальнейшем безвыгодный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился ко Василию.) Следочки-то, говорят, стоймя получай Варварку привели, получай перистиль ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам вместе с тобой однолетку…

– Спать нужно ложиться, засыпать пора, – безотрадно сказал Василий.

Михайла сызнова скучновато засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-кася спать.

Легко поднялся вместе с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку да пил долго, поглядывая с подачи края чашки получай Василия.

– Двадцать пятерка душа дворовых снаряжены саблями да огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: более возраст невыгодный кормил, – только лишь выпускал в ночь вслед калитка ловить добычи… Волки…

Михайла лег бери лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул лещадь голову, бельма у него блестели.

– Доносить пойдешь возьми муж разговор?

царь повесил четки, не говоря ни слова улегся с лица ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго после ответил:

– Нет, отнюдь не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая колея пошла кружить сообразно улицам, мимо высоких равным образом узких, на неудовлетворительно жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – по сию пору выкидывалось получи улицу.

Алешка, держа вожжи, шел рядом саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равным образом хорошо стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах из высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег безвыгодный хватило, одел их на тигелеи, добро бы да робел, – наравне бы получи смотру невыгодный стали его очернять да ругать: никак не по мнению верстке-де штуцер показываешь, заворовался…

Васильюшка равно Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – на богатом чепраке равно персидском седле равно Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, горланя равно хлеща объединение лошадям, бесчисленно дворян да детей боярских во дедовских кольчугах да латах, на новопошитых ферязях, на терликах, во турских кафтанах, – всё место съезжался в Лубянскую площадь, бери смотр, получи земельную верстку равно переверстку. Люди, всё-таки давно одного, смеялись, глядючи бери Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – держи воронье сен-женевьева-де-буа ведешь? Гляди, безграмотный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – валах приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали протез путем Яузу, идеже возьми крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за следовать санями да обозами проехали за площади повдоль белооблезлой стены от квадратными башнями да пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на брата надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут держи дыбы. Над воротами теплится неугасимая кандило под темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – равно как только лишь жив остался! Выехали получи и распишись Мясницкую… Вытирая происхождение со носа, спирт глядел объединение сторонам: ох, ты!

Народ массой валил по узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили после полы, вместе с прохожих рвали шапки, – зазывали для себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, да маленькие – получи и распишись перекрестках – малость во дверка человеку войти, а среди десятерым далеко не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие держи коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют интрузив на гости равным образом дряни… Прохожим во носище безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, шагом марш служить, а так – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались из-за Лубянку, идеже толпились кучками по части всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья верх боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный-предлинный единица вместе с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, набобом ли, недостаточно ли вооруженный, одиночный иначе говоря со своими ратниками, равно скакал для столу. Спешивался, кланялся вперегиб боярину равным образом дьякам. Они осматривали военизация равно коней, прочитывали записи, – числа ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя после грудь, а иные, прося, плакали, который целиком и полностью захудали держи землишке равным образом помирают голодной равно озябают студеной смертью.

Так, согласно стародавнему обычаю, первый попавшийся годик предварительно весенними походами происходил выверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василька равно Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили в них сверх седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что-нибудь лошадь-де за дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган токмо после косточка схватился: «Куда коня-то мои угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васёна погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А когда-никогда возлюбленный отъехал, Цыган изругался дьявольски да по-матерному, бросил во роспуски бандаж да дугу да лег сам, зарылся во солому со досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб сверх шапки, на плохой шубейке. Что ж – профессия мужицкое, приходится терпеть. И нечаянно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, выпуклый невежа вместе с маленькими глазами. На животе у него, на лотке по-под ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился получи Алешку, приоткрыл вместе с угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки ради щекой находились полденьги – полушка, – в отдельных случаях уходил на холопы, подарила матусенька нате горькое счастье. И какая досада денег, равно пузо разворачивает.

– Давай, ась? ли, – нечутко сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого далеко не ел. А от случая к случаю вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, на голове – бессодержательный звон. Сел было получи и распишись вывод саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора далеко не видали?..» Смеются. Что делать? Побежал от форум высматривать боярина.

Волков сидел для коне, подбоченясь, – во медной шапке, нате прыщики равно получи и распишись брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия неграмотный вызнать – орел. Позади – верхами – двуха холопа, в духе бочки, во тегилеях, держи плечах – рогатины. Сами понимали: разве да вояки! тупее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя вплоть до жалости, Алешка стал сказывать насчет беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – священник выпорет. А сбрую папа новую безграмотный справит, – ваш покорнейший слуга его выпорю. Пошел, невыгодный вертись хуй конем!

Тут его выкрикнул длинненький дьяк, махая бумагой. Волков не без; места вскачь, равно ради ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, во горлатной шапке да во двух шубах – бархатной равным образом сверх – нагольной, бараньей, – сидел страшенный конек Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж в настоящий момент делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка шепотом голосил, бредя в соответствии с площади. Его окликнул, схватил из-за плечо Михайла Тыртов, нагнулся от коня.

– Алешка, – сказал, равным образом у самого – слезы, равным образом цедильня трясутся, – Алешка, ради бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже дворишко Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равно Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы возлюбленный ми бери день-деньской какого ни получи и распишись убирать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – мы отслужу… За коня ми возьми хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а возлюбленный откажет? – спросил Алешка.

– В землю за рамена тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, пупок развяжется было сказано.

Михайла промерз на седле, далеко не евши круглый день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, да до всей Москве получи и распишись звонницах да колокольнях начали благовествовать для вечерне. Мимо проехал медленный Васёна Волков, нахмуренно потупив голову. Алешка всё-таки далеко не шел. Он эдак да далеко не пришел совсем.

0

В низкой, страстно натопленной палате лампады озаряли клоп сводик равно темную перечень для нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, бери широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал владыка Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня возлюбленный безграмотный был в состоянии возвышаться заутрени, присел бери стульчик, несомненно равно свалился. Кинулись – еле-еле бьется сердце. Положили почти образа. От воды у него айда раздуло, наравне бревна, равно соцнакопления получается пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равным образом правитель затих, – стал тихонько отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно времена симпатия черт знает что шептал, далеко не могли постичь – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте вирш Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, монарх был минуя памяти…

Сейчас даже если его дыхания никак не было слышно. У заиндевелого окна, идеже во круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел сверху раскладном итальянском стуле зачинатель Иоаким, нетерпимый равно восковой, на черной мантии да клобуке не без; белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, вроде сонное видение смерти. У стены в отрыве стояла производительница Марфута Матвеевна, – чрез пары слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся микроскопичный лоб равно вытянувшийся паяльник умирающего мужа. Царице лишь было семнадцать лет, взяли ее изумительный пале изо бедной семьи Апраксиных вслед за красоту. Два всего месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло с слез. Она всего-навсего всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – кликать боялась.

В другом конце палаты, во сумраке подо сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: милость Божия Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, куверта великой ловкости равно фундаментальный проникатель дворцовых обхождений; нежирный равным образом благостный старец, книжник, основной кубикуларий – Алекс Тимофеевич Лихачев равным образом государь Василько Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка со проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равным образом во мягких сапожках сверху крутых каблуках, – правитель роста был среднего.

Синие глазищи его блестели возбужденно. Час был решительный, – необходимо сказывать нового царя. Кого? Петра не в таком случае — не то Ивана? Сына Нарышкиной либо сына Милославской? Оба покамест несмышленые мальчишки, после обоими промысл – на родне. Пётра – горяч умом, крепок телесно, Иванка – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васёна Васильевич становился бочком ко двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – на соседней тронной палате гудели бояре. С утра, малограмотный пивши, отнюдь не евши, прели во шубах, – Нарышкины вместе с товарищи равным образом Милославские не без; товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – ноне черт знает кто изо них поднимется наверх, некто полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Васёна Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванюша Максимович, однако ж поспрошал патриарха, – он-то следовать кого?

Курчавый, здорово затравеневший русым волосом Языков румяно, умильно улыбнулся, смотря исподнизу вверх, – с жары запотел, промежность розовым маслом:

– И кесарь равно наша сестра твоего фразы ждем, князюшка… А мы-то в качестве кого так сказать решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, рассудительно кладя белую руку держи бороду.

– Разбиваться нельзя, Василей Васильевич, во нынешний огромный час. Мы этак размыслили: Ивану бытовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам беда сколько нужна.

Васюня Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, в чем дело? браниться не откладывая опасно.

– Будь так, – сказал, – существовать царем Петру.

Поднял синие глаза, равно внезапно они вздрогнули да заволоклись нежно. Он глядел в вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, по образу подобало бы девице, – симпатия вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, малограмотный застегнутого в полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равно румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка на кости, коренастая, крепкая, не без; немалый головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, тугой морда казались невыгодный девичьими, – мужскими. Она глядела возьми Василия Васильевича и, видимо, поняла – об нежели некто всего ась? говорил равно ась? ответил.

Ноздри ее надменно задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их да опустилась возьми ковер, прижала чело для постели. Патриах поднял голову, смутный суждение его уставился для выя Софьи, возьми ее упавшие косы. Все, кто такой был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно долготно глядел для царя. Отмахнул черные рукава и, королем осенив его крестом, начал декламировать отходную.

премудрость схватилась вслед за затылочек да закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфуха Матвеевна упала лицом вниз нате лавку. К ней подошел старший брательник ее, Федор Матвеевич Апраксин, долговязый равно тучный, во шубе предварительно пят, – стал выравнивать царицу объединение спине. К патриарху подбежал Языков, припал равным образом потянул из-за руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бегло вышли во тронную палату. Бояре гуртом двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, помимо стыда выкатывая глаза: «Что, ну-ка что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился со миром… Бояре, поплачем…

Его невыгодный слушали, – теснясь, пихаясь на дверях, бояре спешили ко умершему, падали держи колени, ударялись лбом что до сумах и, приподнявшись, целовали еще сложенные его восковые руки. От духоты начали потрескивать да слабнуть лампады. Софью увели. Василька Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, камень равно Борюша Алексеевичи, черный, бровастый, ужасный видом король Яшата Долгорукий равным образом братья его Лука, Борислав равно Григорий. Яша сказал:

– У нас ножи взяты да панцири подо платьем… Что ж, говорить громко Петра?

– Идите получи и распишись крыльцо, ко народу. Туда долгожитель выйдет, вслед за тем да крикнем… А станут шуметь Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через пора католикос вышел получи Красное крылечко и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей составлять возьми царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его безразличный вселенная мерцал держи куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И вновь хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На звук кинулись люди, да некто затих, да погромче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двум цепных кобеля рванулись получай Алешку, задохнулись через злобы. Девчонка вместе с болячками возьми губах, на накинутой получай голову шубейке, велела ему переть соответственно обмерзлой лестнице наверх, во горницу, самочки хихикнула ни для чему, шмыгнула почти крыльцо, во подклеть, идеже на темноте горели дровишки на печи.

Алешка, поднимаясь по мнению лестнице, слушал, на правах бог знает кто над головой кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсюдова безвыгодный уйти…» Ухватился ради обструганную чурочку получи веревке, – насилу оторвал через косяков забухшую дверь. В украшение лица ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели два – священник от косицей, лиса патрикеевна брада – веником, равным образом низенький, рябой, от вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, в дверь безвыгодный проходит человек, во малиновой рубахе распояской, зажав в обществе колен кого-то, хлестал его ремнем по мнению голому заду. Исполосованный, худощавый томаты вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал держи Алешку голыми веками. Поп разинул великий рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный индивидуальность обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, со бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, наравне было приказано, повалился во коньки равным образом три раза стукнулся лбом. Грузный лицо поднял его следовать шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать оборона Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ни плошки далеко не понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость вслед конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом индивидуальность яро схватил его вслед волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою янус да швырнул Алешку не без; обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, в качестве кого бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, детище читал, твоя милость понимать должен, – загудел он, – карапет у меня через рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, зачем ли, его? Как до писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию хорошенького понемножку так: казни сына через юности его, да покоит тя сверху преклонные годы твою. И никак не ослабляй, бия младенца; аще ибо жезлом биеши его, отнюдь не умрет, хотя здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, моя особа его ещё раз позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни бадняк – ведь хуже. Дети с рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское мзда сообразно банан годы отнюдь не плочено… Жрать нет смысла стало… Стрельцы грозятся Москву от четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро безвыездно пропадем…

Рябой, остроносый мирянин Фомка Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона да проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) земной шар жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – даже его до самого смерти бей, что такое? ж с того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо сверх пастыря, снедь сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься порцион Христову обольстить да на жертву вместе с собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, попахивание еси, жучка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул по части столу.

– Никонианские попы несомненно протопопы во шелковых рясах ходят, через сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал пресвитер Филька.

Хома Подщипаев, выждав, когда-никогда кончат браниться, проговорил опять:

– И что касается сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, в качестве кого жил Мелхиседек во чаще нить получи злополучье Фаворской. Ел зачатки древес да чем пития росу лизал. Прямой был священник, далеко не искал ренских да романеи, равным образом водок, равно вин процеженных, равно пива не без; кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, по образу Мелхиседек жил. На вороных на каретах безвыгодный тешился, ездя. Да вновь равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, что-нибудь мелочь пузатая нате воде, сидя на карете нате подушке, расчесав волосы, зачем девка, ей-ей равным образом едешь, выставя рожу, в области площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И неграмотный видал твоя милость да неграмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, церковник Филька затряс щеками, засмеялся. Данила до оный поры налил. Выпили.

– Стрельцы стрела-змея никонианские книги рвут равно удалять мечут, – сказал он. – Дал бы Отец Небесный – стрельцы вслед старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел большой стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился для угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие условия делаются наверху, ваш брат никак не знаете?.. Царь помер… Нарышкины не без; Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, каковой никак не ждали… Все во кабалу пойдем для боярам верно для никонианам…

0

Турманом скатился Алешка вместе с лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И никак не разорвали… Вот что-то около чудо, – Заступник спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой черт-те где присел, потыкал пальцем во голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единовластно глаз. Кобели близко вдругорядь зарычали. Около Алешки присел бери корточки прежний мальчик, – кого всего сколько пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову для одному плечу, ведь ко другому. Луна ради крыши сарая светила ему нате большеглазое лицо. Ох, достоит быть, разбитной мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А невыгодный пойдешь, гляди, аз многогрешный тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка прытко прилег. И снова они смотрели дружище возьми друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – отнюдь не надо… Я тебе околесица невыгодный сделал… Я пойду…

– А куда как пойдешь-то?

– Сам далеко не знаю куда… Меня обещались во землю вколотить сообразно плечи… И у себя меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне неграмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А эпизодически на дому жил, – конечно, пороли…

– Ты зачем а – беглый?

– Нет еще… А тебя как бы зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька когда-когда банан раза, а когда-никогда три раза бери дата порет. У меня сверху заднице одни прах остались, птица по сию пору содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, что-нибудь ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали на подклеть, идеже на днях Алешка видел жар во печи. Тут было тепло, сухо, обдавало горячим хлебом, горела сальная подъем во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы с сего места далеко не ушел.

– Васёнка, тятьке шиш никак не говори, – скоро сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли нате печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то лупилки смотрели далеко не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась на самую глубь, вслед за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня матуненька померла. Тятька в соответствии с всё-таки отрезок времени пьяный, выдавать замуж хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тут-то душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка следовать трубой шмыгнула.

– То-то равным образом мы говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, не без; медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу не грех медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, возлюбленный научит… Ты будешь медведя водить, а моя персона – петь, плясать… Я до этого времени песни знаю. А прыгать злее меня в отлучке в Москве.

Девочка из-за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее на бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наша сестра ее со собою равно как возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – симпатия дура, дура, а перед грибов влечение бойкая… Сейчас наш брат щей похлебаем, меня позовут ввысь молитвы читать, в дальнейшем пороть. Потом ваш покорный слуга вернусь. Лягем спать. А хоть сколько-нибудь сияние побежим на Китай-город, следовать Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там лакомиться знакомые. Я бы исстари убежал, товарища безвыгодный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный речь Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке целесообразно низенькая пятистенка во полдюжины окон, вместе с коньками да петухами, – питейное заведение – царский кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота во всю ширь раскрыты, – входи который хочет. На дворе держи желтых через мочи сугробах, получи навозе валяются пьяные, – у кого на ихор разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней да купецких, из расписными задками, саней стоят у ворот равно бери дворе.

В избе ради прилавком – жестокий кабатчик не без; черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады пред черными ликами. У стен – лавки, длинненький стол. За перегородкой – вторая, чистая чертог интересах купечества. Туда если бы сунется ярыжка какой-то не ведь — не то в глазах двоится посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – безвыгодный послушаешь по доброй воле – возьмет с тыла вслед порточки равным образом выбьет одним зараз изо кабака.

Там, кайфовый дальнейший палате, – истовый разговор, купечество пьет пивчелло имбирное, палящий сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют в области рукам. Толкуют относительно делах, – положение ныне такие, аюшки? на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, лишь плати. Казна строга. Денег не имеется – снимай шубу. А огулом индивидуальность пропился, – кабатчик мигнет подьячему, оный сядет со краю стола, – вслед ухом гусиное перо, держи шее чернильница, – да чтоб ваш покорный слуга тебя не видел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе высокомудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость раздольный во государев кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне вдребадан отпустило стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое солнцедар на оловянную кружку. – Ныне дружище после тобой придет, родич иначе благоверная прибежит, уведет, доколе душу безвыгодный пропил. Ныне да мы от тобой таких отпускаем, вслед последним неграмотный гонимся. Иди не без; богом. А близ покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет некоторый корешок уводить пьяного, ради дьявол новейший грошик отнюдь не пропил… Стой… Убыток казне… И оный грошик казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно не я отговаривает, хватают да – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку да правую ногу да бросают сверху лед… Пейте, соколы, пейте, синь порох далеко не бойтесь, ныне руки, обрезки никак не рубим…

00

Сегодня у кабака жители лез товарищ бери друга, заглядывал во окошки. На дворе, возьми крыльце неграмотный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, на кабаке, во чистой избе стояли стрельцы равным образом гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – дьявол лежал бери полу да стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, интрузив сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – всегда разбито.

Стрельцы, указывая получи него, кричали:

– И из вами ведь а лихо будет…

– Дремлете? А они получи Кукуе отнюдь не дремлют…

– Ребята, вслед что-то немцы бьют наших?

– Хорошо, я шли мимо, вступились… Убили бы его прежде смерти…

– При покойном царе будто такие картина бывали? Разве наших давали на обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам из поклоном:

– По бедности ко вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам из чего можно заключить некуда от женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам отнюдь не подходит другой год. Полковники нас замучили возьми надсадной работе. А обитать не без; чего? Торговать во городе нам никак не дают, а на слободах тесно… Немцы во всем завладели. Ныне уже да северный шелк равно пряжу получай корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, получай Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков никогда совершить покупку далеко не хотят, а спрашивают немецкие… Жить из чего можно заключить невыгодный можно… А малограмотный вступитесь вслед нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины прежде царской казны дорвались… Жаждут… Ждите нынче таких пошлин да даней, – всегда животы отдадите… Да ждите получи и распишись Москву не идет в сравнение того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него ретивое одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны болтология стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, с тем кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равно правду слышно стрельцы. Плохо таким образом жить, вместе с каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – так новая беда: плати, выкладывай денежка на прорву… Кому пожалуешься, кто такой защитит? Верхние бояре? Они одно знают – зарабатывать гроши во казну, а равно как сии финансы стяжать – им постоянно равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги возьми Москве.

В круг, стоявший недалеко избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, в таком случае глотать Воробьевы, – сказал, – привезли бери ярмарку на Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь принимать немцы, – сговорились в лоне собой, – того шелку невыгодный купили ни получай алтын. И ктитор ихний, так убирать иностранец Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, который московские купчишки у нас получай правеже настоятся из-за долги, согласен равно напредки заставим их, в таком случае лакомиться нас, московских, продавать одними лаптями…

Гул сделай так до избе… Стрельцы: «А пишущий сии строки сколько вы говорим! Да равно лаптей быстро далеко не будет!» Молодой фарцовщик Богдаша Жигулин выскочил во круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я вместе с Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед за ворванью. А по образу приехал, со тем равно уехал – из пустыми возами. Иноземцы, Макселин согласен Биркопов, у поморов в десяток полет в будущем всегда ворванье смалец откупили. И по сию пору поморцы хоть где у них во долгах. Иноземцы берут у них шпик соответственно четвертка цены, а без себя никому сбывать безграмотный велят. И поморцы обнищали, да на лавина олигодон безвыгодный ходят бичевать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи и распишись полуночь равным образом поторапливайся пропал теперь…

Стрельцы снова закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился ради саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай период – от полковниками расправиться… А в этом случае равно по бояр доберемся… Ударим тревога по части Москве. Все посады вслед нас. Вы только лишь нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пошлепали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равным образом поволокли его с избы, распихивая народ, возьми Красную зона – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им утрачивать нечего… А малограмотный свяжешься – весь так же бояре проглотят…

01

Алексашку нате сей раз, затем вечерней, выдрали вне пощады, – через силу приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему получи и распишись печка каши от молоком. Очень его жалел: «Эх ты, что тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка во жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца получай колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми полегоньку деревянного масла вслед образами, – мы задницу помажу, ко утру подсохнет, позднее равным образом уйдем… Домой далеко не вернусь, на худой конец во канаве сдохнуть…

Всю нокаут шумела ненастие вслед за бревенчатой стеной. Выли на топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка бесшумно плакала.

Алешке приснилась мать, – имеет смысл во дыму среди избы равным образом плачет, никак не зажмуривая глаз, равно безвыездно для голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался изумительный сне.

Чуть сияние Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равно вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, положительно близко, начало туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные в воробьиная ночь через бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок овладевать места нате папертях. По Воздвиженке гнали по части привозной дороге шумящий мразь – для поение для речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли предварительно круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал во бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут айда сторожко, шелковица ирод недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, соответственно кучам золы равным образом мусора они добрались предварительно Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал большой ров. Торчали там и сям гнилые сваи через снесенных не далее как водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – согласно пара столба из перекладиной. На одной висел длинненький смертный на лаптях, из закрученными обратно локтями. Опущенное харя его исклевано птицами.

– А чтоб коньки твоей здесь отнюдь не было пока что двое, – сказал Алексашка: кайфовый рву для дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, в наравне их…

Вся зона через Иверской давно белого, получи синем цоколе, со синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная мостовая вилась в соответствии с ней ко Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась много ворон, вопия по-весеннему. Стрелки для черных часах дошли поперед восьми, заморская вербункош заиграла бери колоколах. Алешка стащил алембик равным образом начал осенять себя крестным знамением получи башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а так покамест нас увидят…

– Со мной синь порох никак не бойся, дурень.

Они айда от площадь. По праздник ее стороне непосредственно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сейчас снимали вместе с дверей замки, вывешивали сверху шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял сверх внимания, – дадут ли по части затылку, обругают: до самого лишь ему было дело. Лез чрез толпу ко лавкам, заговаривал вместе с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, чуть-чуть вслед ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке сверху платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула изо привешенного подо животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали делать закупки пироги, вдребезги горячий, в меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной отнюдь не пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу всё-таки подваливало. Одни шли зыркнуть в людей, послушать, сколько говорят, часть – погордиться обновой, другие – стянуть, почто плохо лежит. В проулке, идеже держи снегу, на правах кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали жители цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого олигодон посадили возьми дыбом стоящее полено, надели получай голову горшок, стригли. Больше лишь шуму было во нитошном ряду. Здесь бабы кричали, по образу получи пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, любой пошивной приклад. Алешка, так чтобы безграмотный пропасть, держался ради Алексашкин кушак.

Когда ещё вышли ко площади, – один человек пробежал, оборона самую малость закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли нате руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они сверху всегда стороны, – глядите, почто вместе с купцом сделали…

Этого человека положили на чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши сверху них, стал апострофировать кого по сию пору для в таком случае же: в духе немцы в области злобе убили чуть-чуть отнюдь не прежде смерти доброго купца равным образом вроде верхние бояре живо всю Москву продадут держи откуп иноземцам… Алексашка вместе с Алешкой пробрались для самым саням.

Алешка, усевшись бери корточки, за единый вздох признал на избитом того самого, пухлого, от маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто именно держи Лубянке продал ему двоечка подовых пирога. От него ударяло в нос водкой. Стонать дьявол устал. Лежа нате боку, мордой во соломе, всего лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот объединение санному следу скакали двушник веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая сабелька его, усыпанная алмазами, билась по части бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, дьявол врезался во толпу. Испуганные цыпки схватили коня лещадь уздцы. Всадник бурно вертлюг головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, не без; запавшими глазами, из жесткой бородкой… Это был Тараруй, – как бы прозвали его во Москве, – государь Иоанн Андреевич Хованский, воевода, служилый древней краски да громадный злопыхатель худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, который некто во стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Иваха Андреевич! – равно побежали для нему.

Другой, подъехавший безграмотный приближенно шибко, был Василько Васильевич Голицын. Похлопывая коня соответственно шее, спирт спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, ради что? Говорите, говорите, наш брат что до людях праздник равным образом ноченька душой болеем… А в таком случае приам увидел вы сверху, испужался в области малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели для его парчовую шубу, – полМосквы дозволяется справить ради такую шубу, – глядели держи самоцветные перстни возьми его руке, зачем похлопывала коня, – искра брызгал через перстней. Люди пятились, шиш безвыгодный отвечали. Усмехаясь, Василей Васильевич подъехал равно стал петля относительно стрежень не без; Хованским.

– Отдайте нам во рычаги полковников, автор самочки их рассудим, ниже головой со колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре на высоте думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, с натуги побагровел, горловый баритон его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша сестра у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Отец Небесный знает какого царя. Не мы его кричал… И увидите: далеко не только лишь денег, а да корму вас безвыгодный дадут… И коптеть будете на правах холопы… И детишки ваши пойдут во вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равным образом вы равным образом нас всех чужеземцам… Москву сгубят да веру православную искоренят… Эх, была москвитянка сила, ага идеже она!

Тут цельный жители эдак крайне закричал, что такое? Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая соответственно саням, свистал во двуха пальца. И критиковать дозволено было только, наравне Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда вслед реку на полки, со временем будем говорить…

02

На площади остались только лишь распряженные розвальни так точно Алешка вместе с Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел вокруг припухлыми щелками равным образом целую вечность отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – пишущий сии строки тебя накануне дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был уже малограмотный на своем уме. Мальчики повели его, некто бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли следовать реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, наравне его зовут: Федька Заяц. Двор у него возьми посаде был небольшой, нате огороде – одно древо вместе с грачиными гнездами, однако калитка равным образом избенка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, в отдельных случаях увидел близкий двор, – вишь они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая каменная баба из вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка вместе с Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было спирт для ним, же махнул рукой да уходите во избу. Сел сверху покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – по сию пору рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал спирт согнутый бабе. – Кто бил, после что, неграмотный помню. Дай чистое надеть. – И беспричинно заорал, застучал что касается лавку: – Баню затопи, пишущий эти строки тебе приказываю, эвольвента собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша милость меня, ребята. Теперь – почто хотите, просите… Тело мое безвыездно избитое, ребра целого нет… Куда ваш покорнейший слуга теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А опять-таки работа безвыгодный ждет…

Алексашка вдругорядь подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам дрянной далеко не надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли получай печь.

– Завтра пойдем чем него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной малограмотный пропадешь.

Чуть сияние график бабища заладила течка тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные из горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – от зайчатиной, вместе с мясом, от лапшой. Федька Заяц стонал возьми лавке по-под тулупом, – малограмотный был в состоянии располагать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал для патио ради водой, из-за дровами, выносил золу, помои, послал Алешку пропитать Зайцеву скотину: во руках у него всегда круглым счетом равным образом горело, равным образом по сию пору – со шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя со пирогами сверху базар… Так фактически уйдешь не без; деньгами-то, уворуешь… Больно литоринх расторопен…

Тогда Алексашка стал чмокнуть тельный крест, сколько денег невыгодный украдет, снял со стены мешок святителей равно целовал икону. Ничего безграмотный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки перед простачок двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки из-за подпояска и, взяв лотки, пойдемте со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, стоймя вместе с жара, – голосисто кричал Алексашка, поглядывая получи прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, некто приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, на Кремле покупали, ага соответственно шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка равным образом покрикивал не без; приговором. Не успели добреть накануне реки, равно как пришлось вернуться следовать новым товаром.

– Вас, ребята, ми Царь славы послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался по мнению Москве: ни службы, ни денег. Тогда возьми Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков отнюдь не дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел поспеть получай второй год, только еще минуя воровства – получай подобру-поздорову коне.

С площади дьявол поехал оставаться на ночлег на харчевню. По пути встретил старшего брата, равным образом оный ругал его после горести равным образом отнял мерина. Не догадался выхватить саблю равным образом древний пояс, полосатого шелка вместе с серебряными бляхами. В оный но пир во харчевне, разгорячась через водки от чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю равно пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – нераздельно сказался купеческим сыном, иной подьячим, – точнее безыскусственно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, чмокнуть на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его во погреб для одному греку – покуривать табачишко изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались давно морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню про народа бери Москве-реке, – отнюдь не столько париться, в какой мере поглядеть, посмеяться, в некоторых случаях на сплошной приемная изо облаков чета выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, неграмотный куда ему табаку.

Уговаривали устроиться ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла в области юности покамест робел запретного. Вспомнил, наравне отец, бывало, затем вечерни, сняв пальцами кончик со свечи, раскрывал старинную книгу во коже со медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу равным образом читал по отношению женах:

«Что кушать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, да высокими очами мигающа, ногами играюща, бессчетно тем уязвляюща, равно огнь беспощадный во членах возгорающа… Что убирать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, обольщение адский, увещевание дьявола…»

Как тутовник отнюдь не заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – за рогожной занавески выскочила низенькая кобыла из распущенными волосами: брови намазаны черновато – с переносья по висков, бельма круглые, ухо длинные, ланиты натерты свеклой до самого синевы. Сбросила не без; себя лоскутное одеялишко и, голая, жирная, белая, основы подтанцовывать вблизи Михайлы, – подманивать так одной, ведь другой породы рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – вплоть до того страшна, – давно ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, шерсть зашевелились, крикнул дико, замахнулся бери девку и, безвыгодный ударив, выскочил держи улицу.

Желтый яровой освещение меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок подо сапогом. За сизой вольноотпущенник башней от железным флажком, за острой кровли лезет месячный сковородка – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, свежесть во груди… Завизжала проем кабака, равно получай крыльце – белой тенью раскорячилась та а девка.

– Чего боишься, айда назад, миленький.

Михайла кинулся убегать уйди не принимая во внимание памяти.

Деньги бегло кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея касательно съеденном равно выпитом, насчёт виденном равным образом нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на место ко отцу да того же мнения отнюдь не хотелось.

Наконец вспомнил для сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равно постучался для нему нет слов двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке бери крылечко прешь!» – единовластно сорвал от Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в области лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, равно как пряник, подлеток на атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое обязанности впредь до боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, полегоньку ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – неграмотный гордые. Отрок снова явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, не жалея сил перекрестился сверху угол, идеже образа завешены парчовым застенком со золотыми кружевами. Покосился, – видишь они наравне живут, богатые. Что из-за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники получай лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком да бархатом. Любую такую покрышку – бери зипунок либо — либо бери ферязь, равно умереть и отнюдь не встать сне отнюдь не приснится… Против окон – деревянная гонхон из часами, получи ней – красновато-желтый слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, портик на дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами накануне ковра. Степка во протест кивнул. Все же, неграмотный в духе холопу, а вроде дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, прощай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равно Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, кроме бровей, вежды красные, что на витрине – кривоватый, получи маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, что полагается убогому, стал дать огласку для неудачи, для бедность, заевшую его ранний век.

– Степан Семеныч, в целях бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, слабо голову приклонить… Хоть во храм иди… Хоть для большую с дороги не без; кистенем… – Степка быть сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равным образом виду неграмотный подал, – сказал относительно кистень как бы так, в соответствии с скудоумию… – Степаха Семеныч, во всяком случае сил вяще в отлучке выносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка со недоброй усмешкой водил концом трости соответственно крылатому зверю бери ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много очищать способов для того умного, а с целью дураков во всякое время кошелка несомненно тюрьма… Вон, взять хоть бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Оня Пусторослев на днях усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да наравне ухватиться-то ради такое работа – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, истинно равным образом оговори того помещика. Все круглым счетом делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи возьми копейку у площадного подьячего равным образом настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На зачем донос?

– Молод ты, Миша, секрет пока что невыгодный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев поезжай ко Чижову в именины, верно невыгодный столько пил, как долго слушал, а в некоторых случаях надо, равно поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни из-за столом: «Дай-де Заступник великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а в таком случае говорят, что такое? ему равно предварительно разговенья никак не дожить, во Кремле-де прошлою ночной порой кура петухом кричала»… Пусторослев невыгодный всех благ дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – во наказ Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равно так, сказаны Чижовым сверху государя поносные слова». Чижову шуршалки вывернули равно – получай дыбу. И завертели мастерство насчет куру, ась? петухом кричала. Пусторослеву ради верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот на правах умные-то поступают… – Степка поднял возьми Михайлу немигающие, что у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов снова уймись сделал: донес, что-то хотели его у соседа получи и распишись дворе покончить до самого смерти, а дьякам обещал не без; добычи третью часть. Сосед-то довольный был равным образом последнее отдать, ото свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен автор этих строк соответственно судам-то, Степаша Семеныч.

– А если бы да кабы твоя милость был опытный, аз многогрешный бы тебя неграмотный учил… (Степка засмеялся прежде того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи в его щебенка – мелкие, изъеденные.) По судам ступать нужен опыт… А ведь смотри – да самоуправно попадешь бери дыбу… Так-то, Миша, от сильным безвыгодный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми сверх страха…

– Степан Семеныч, в качестве кого автор этих строк – безо страха…

– Помолчи, помалкивать зубрить надо… Я вместе с тобой приветливо беседую, а знаешь, наравне у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя ради белы руки, ей-ей получи и распишись дворище – поиграть, равно как со мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, зенки мертвые. – Не пужайся, пишущий эти строки в эту пору со утра шучу.

Михайла расчетливо поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степура Семеныч, до глупости что-нибудь переизбыток сказал.

– Лишнего далеко не говорил, а смел малограмотный объединение чину, невыгодный согласно месту, безвыгодный согласно роду, – строго равно не фунт изюма ответил Степка. – Ну, Царь славы простит. В прочий единовременно во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, неграмотный ходи. Да заставлю сесть, – малограмотный садись. И ударять челом надо ми далеко не большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – по сию пору а сломил себя, уничижительно стал молить бога вслед науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, приходится помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, юнец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла поспешно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, во харчевне? Ко ми оставаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, опорки нарядные, а свое, худое, ноне спрячь. Боярыню одну требуется ублаготворить.

– По этой части? – Михайла ручьем залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь ширма ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит нате коробах вместе с казной, а злой гений ее свербит… Понял, Мишка? Будешь гулять на повиновении – в этом случае твое счастье… А заворуешься – велю обхитрить на яму для медведям, – равно костей безвыгодный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони да похлопал. Вошел прошлый нахальный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Сонюша вернулась ото обедни, – устала. Выстояла теперь двум великопостные службы. Кушала зерно черный как смоль ну да капусту, равно так – чуть-чуть. Села держи папенькин стул, вызволенный ради моря, для колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец данный намедни в области ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова семирамида Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равным образом седалище борзо велит во светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает гера Наталья.

Мартовское солнопек зной пахнуло разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, в качестве кого на келье. Изразцовая из лежанками печечка зной натоплена. Вся утварь, лавки, верстак покрыты холстами. Медленно вертится изображенный розами цифирьный лимб нате стоячих часах. Задернут пеленою философический шкапчик: славный должность – неграмотный предварительно книг, неграмотный накануне забав.

Сонюша поставила айда на суконных башмаках получай скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит по мнению миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси держи окошках, удушить пестрые лучи, – кусок в горло не идет встать, плющит кликнуть девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а шлюх беспокойно ловит, – никак не скрипнула ли половица, далеко не изволь ли освещение жизни моей, ах, отнюдь не входит ли грех… «Ну, аюшки? ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, лишь постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софи среди сих стен… Кричи, изгрызи руки, – постоянно непропорционально уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, бери вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна янус – на монастырь.

Сколько их тогда – царевен – крикивало в области ночам на подушку дикими голосами, рвало бери себя косы, – ни один человек далеко не слыхал, малограмотный видел. Сколько их прожило пора бесплодный, уснуло перед монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, во вкусе шалая птица, изо девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И планета очей, Васёна Васильевич прекрасный, малограмотный мужик только из плетью равно сапожищами, – он со сладкими речами, любовник, елейный равно нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, тускло замахала руками, якобы отгоняла его, равным образом улыбалась, невыгодный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софьюшка вскинулась, пронзительно смотря держи дверь, как бы влетит в тот же миг во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – заново облокотилась относительно мягкий подлокотник, опустила для ладоша лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь перед низкой притолокой, сторожко вошел Василько Васильевич Голицын. Остановился лишенный чего слов. Софа беспричинно бы равным образом обхватила его, на правах геликон морская, взволнованным телом. Но притворилась, аюшки? дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, да почивает не без; улыбкой.

– Софья, – хоть сколько-нибудь слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. Сонюша всколыхнулась, неизъяснимое готовность все как рукой сняло объединение спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла грабки – охватить руками Василия Васильевича следовать голову, равным образом оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные глазищи равным образом удивилась, вроде всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, сколько спирт – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иваня Михайлович ага Иоанн Андреевич Хованский от великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софа схватила его руки, прижала для полной прыщики да поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла ко зеркальцу – исправить венец, равно вполуха скользнула сообразно своему отражению – некрасива, же все же любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да Ивася Михайлович Милославский, царевнин мужчина – широкоскулый, вместе с глазами-щелками, огулом потный, на новой, дарованной шубе, вполне созреть кровью через сытости да волнения. Софья, бурно подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванюха Михайлович вытянул до чего к тому идет бороду да цедильня – ближе подобраться мешало ему чрево.

– Матвеев уж во Троице. (Зеленоватые зеницы Софьи расширились.) Монахи его, во вкусе царя, встречают… Мая двенадцатого терпеть его получи Москве. Только почто прискакал из-под Троицы племяш мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев в дальнейшем обедни около во всех отношениях народе лаял да срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получай царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят вот замок прыгнуть… Только этому-де безграмотный бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие войско разошлю по части городам несомненно получай границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А из-за малолетством его допустим правит мать, Наталья Кирилловна, да сверх того отнюдь не умру, непостоянно в такой мере весь малограмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равным образом руки. Только вздрагивал крупнорогатый венец, да есть за что подержаться отмель шевелилась до спине. Вася Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский исподлобья глядел подина ноги, сказал:

– Сбудется, несомненно далеко не то… Матвееву сверху Москве малограмотный быть…

– А невыгодно отличается от других, – уже торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил дьявол равным образом лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын после августейший кульминация хватается, фигурировать ему минус головы…»

Софи не торопясь обернулась, встретилась глазами из Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула во углу рта. премудрость поняла: решается его жизнь, подходит совещание по части его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву возлюбленная сейчас… Проглотив волнение, Соня спросила:

– А который прошел слух стрельцы?

Милославский засопел. Васюра Васильевич добродушно уходите по мнению палате, заглядывая на двери, вернулся да стал после задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего бубнить Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна месячные возжаждала… С что бы? Или однако сызнова неплодородие свое безвыгодный может забыть, – у отца со матерью во лаптях ходила… Все знают, в отдельных случаях Матвеев с жалости ее взял для себя на палаты, а у нее равно рубашки малограмотный было переменить… А теремов ввек никак не знала, вместе с мужиками после одним столом солнцедар пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело эрешкиль эпоха прожила, равным образом со покойным батюшкой равным образом от Никоном-патриархом порядком шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – из первых рук притча, игра природы какое-то – равным образом из себя да повадкой нате отца неграмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки для груди… – Я – девка, ми неудобно вместе с вами бредить что до государских делах… Но медянка – даже если Наталья Кирилловна месячные захотела, – короче ей кровь… Либо во всем вас головы прочь, а ваш покорный слуга на колодезь кинусь…

– Любо, приятно прислушиваться такие слова, – проговорил Васюра Васильевич. – Ты, нахарар Иваша Андреевич, расскажи царевне, который на полках творится…

– Кроме Стремянного, однако воинство из-за тебя, Софьюшка Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый воскресенье стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся подле этом слове Милославский, малодушно моргнул царь Васильевич, а Сонюша равным образом бровью малограмотный повела…) Полковника Бухвостова правда сотника Боборыкина, кои чопорно стали беседовать равным образом унимать, стрельцы взвели сверху колокольню равным образом сбили оттеда наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они быть настороже безграмотный хотят; на слободах, на Белом городе равно на Китае собираются во среда да мутят бери базарах народ, да ходят для торговым баням, равно кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины ага Матвеев, автор сих строк им шею свернем».

– Кричать они горласты, так нам любоваться надобно с них великие дела. – Софа вытянулась, изломила брови. – Пусть никак не побоятся сверху копья вздуть Артамона Матвеева, Языкова равным образом Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – до этого времени семя… Мальчишку, щенка ее, сместить отнюдь не побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софа разом сорвала вместе с пальцев однако перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всегда им будет, что-то просят… И жалованье, равно земли, да вольности… Пусть никак не заробеют, рано или поздно надо. Скажи им: пущай кричат меня сверху царство.

Милославский всего-навсего махал во перепуге руками в Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Василёк Васильевич прикрыл тараньки ладонью, отнюдь не постигнуть зачем, – состоять может, безвыгодный хотел, с целью присутствие этих словах увидали надменное ряшка его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись возьми пирогах ради весну. Житье – отличается как небо через земли малограмотный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, в настоящее время ваша сестра пожалуйста возьми меня, ребята». Сидел общностный праздник получай крыльце, глядючи возьми кур, получай воробьев. Полюбил есть орехи. С лени да жиру начали прибыть ко нему мысли: «А беспричинно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, дай тебе неграмотный воровали так например в области малости».

Стал спирт по части вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, лазать у них за карманам равным образом ради щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, всегда думал: «Должен индивидуальность приворовывать – однажды дьявол почти денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка не без; Алешкой пришли один раз ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – дешево неграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, от утра сызнова вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку из-за вискарь равно начал бежать со приговором: крата соответственно Алексашке, пара – за Алешке. Отвозив мальчиков, велел представлять ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая глотка студнем, вместе с уксусом, не без; перцем, – вслед за битого в настоящее время двух небитых дают… В семя вам выведу, вьюноши, самочки в дальнейшем благодарствую скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки получи меду со имбирем, лапшу вместе с курой, жареное мясо. Молоко жрал вместе с кашей. Кладя ложку получай некрытый стол, хитроумно рыгал. Щеки у него дрожали с сытости, лупилки заплыли. Расстегнул пуговицу бери портках:

– Бога будете следовать меня молить, чада мои дорогие… Я – отзывчивый человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, ваш покорный слуга ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во зенки безвыгодный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел посредством битье, а ото сего равно тем паче уйду. Он днесь повадится драться, боров.

Страшно итак Алешке зашвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, сверх битья! Да идеже но сыскать такое полоса нате свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но возбраняется но было отражаться ото товарища. Наутро, взяв лотки из пирогами, мальчики вышли сверху улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а сверху голове – предел изо бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы нате крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, для траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые из медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, как-никак приблизительно – грабеж.

– Дура деревенская… А зарплата нам князь тьмы платил? Хребет для него бесплатно двуха месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, от зайчатиной, близнецы – не без; жару, – пятак цена…

Все пуще попадалось баб да девок вслед воротами, держи перекрестках толпился народ. Вот во всю прыть прошли стрельцы, звякая берды-шами, – толпа расступился, глядючи для них на страхе. Чем ближе для Всехсвятскому мосту путем Москву-реку, тем стрельцов равным образом народу становилось больше. Весь берег, что мухами, обсажен людьми, – лезли в навозные кучи – таращить в Кремль. В зеркальной воде, на волоске колеблемой течением, тихонько отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен да золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были лай на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равно государева дворца, – на этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – пока что малограмотный знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – детишки боярские, служившие быть государевой особе. Поверх белых кафтанов получи них навешаны из-за задом сверху медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, по образу вместе с Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, в духе бес, вертелся близ моста. Пироги они со Алешкой всегда быстро сбыли, лотки бросили. Не поперед торговли. Жутко равно весело. В толпе ведь здесь, в таком случае после этого начинали говорить громко люди. У всех накипело. Жить очертело около таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши возьми кучу мусора равным образом снявши никчемушник из лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то раса поднялся… Хлеба малограмотный было, соли невыгодный было, деньжонки стали дешевы, серебряный-то целковый капиталы переплавляла нате медный… Бояре деньги народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял от коня Алексея Михайловича равно рвал для нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равным образом сожгли, бояр побили… И нате Низу поднялся щедрый казачина Разин… И оказываться бы в этом случае воле, нация бы жил свободно равным образом богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – драть глотку горазд. И ныне кроме единодушия того, ребята, ждите, – плахи ей-ей виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И до нынешний поры смутнее становилось да жутче. Понимали только, который на Кремле руководящие круги нет, равным образом срок бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев чуточку сверкание во Москву въехал… Не знаете, что-то ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, безо головы, лаялись побратанец из дружкой, – обитать сызнова позволительно было… Теперь натуральный самодержец объявился, – спирт вожжи подтянет… Данями, налогами где-то всех обложит, на правах покамест далеко не видали… Бунтовать полагается нынче, будущее полноте поздно…

Кружились головы ото таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим ходом отбитый во реке, – седой, запретный, вероломный, совершенный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И в вышине – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг получи праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем получи и распишись снежно-белом коне, появился всадник. Его далеко не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, возлюбленный вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом неистово помчался за плавучему мосту, – посреди досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий шкапа взмахивал обрадованно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался один выпал по части скачущему. Врезавшись на толпу, спирт вытянулся для стременах, – козлина двигалась бери сизо обритой его голове, длинное длинноносое личико разгорелось ото скачки; задыхаясь, симпатия блестел карими глазами из-под широких, как бы намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруха Андреевич… Племянник Милославского… Он вслед за нас… Слушайте, сколько некто скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петря Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев ага Нарышкины токмо что-то царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равно Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а ведь бросьте поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся внутри них снег борзый конь Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали за коленочка на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотняга вслед сотней стрельцы. Где-то ударил набат – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно по сию пору сороковничек сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали давно Грановитой комнаты да Благовещенского собора. Многие, отстав объединение пути, ломились во крепкие пропилеи боярских дворов, лезли держи колокольни – бичевать набат, – тысячепудовым басом очень гудел милость Божия Великий. В узких проулках в лоне дворов, каменных монастырских оград да желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равно ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось в страхе мало-мальски оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка вместе с Алешкой) глядели для переливающийся всеми цветами радуги государский дворец, раскинувшийся возьми пятнадцать минут Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равным образом башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, во вкусе петушьи гребешки, – блестели золотом да серебром. Здесь жил хозяин земли, позже бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда никак не ведь что такое? простому человеку со оружием подойти, а дворянин оставлял коня у ворот да месил объединение грязи пеший, ломил шапку, косясь в царские окна. Стояли, глядели. В соски бил надсадно гик Ивана Великого. Брала оторопь. И позднее выскочили под массой бойкие людишки.

– Ребята, почему рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра в тот же миг кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись держи крыльцо!

Гул прошел до многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десяток двушничек стрельцов, перелезли вследствие решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали нате Красное крыльцо. Застучали во медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось по мнению толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, ну-ка Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю от ними… Эй, послали вслед патриархом? Да бегите единаче кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков непосредственно видел, – пара Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое профессия женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая на дубовый настил шпиль посоха, вошел зачинатель Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, ставни его устремились бери низенькие окна подо сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших получай лестницы. Патриарх поднял сухую руку равно погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась для патриарху. Ее полное личико было бело, в качестве кого пребелый плат, подина чернолисьей шапочкой. Уцепилась следовать его ледяную руку, много раз целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, положение плохие, – жестко сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, прямого сообщения бунт… Сами малограмотный знают, зачем кричат…

Похожий сверху икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал целый ряд всякого вслед долгую жизнь, отнюдь не однова был близ смерти. Одно впечатление осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а дальше расправимся…

За окнами жарко раздавались удары равно крики. По палате изо двери на дверца пробежал сверху цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели горше сатаны, – херувим равно щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом поуже боярин, брательник царицы, Иваня Кириллович Нарышкин, – говорили, который так сказать бы ужак примерял для голову ценный венец. Черные усики его казались наклеенными сверху позеленевшем лице: ровно спирт видел завтрашние пытки да страшную успение свою бери лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся из-за дверью. За ним вдогонку проковылял для кривых ногах карлик, ростом со дитятю. Держась из-за хохмаческий колпак, плакал во всем морщинистым лицом, равно как примерно чуя, что такое? будущее предаст своего господина.

В палату бегом вошли Софья, Васюня Васильевич Голицын да Хованский. Щеки у Софьи были кучно нарумянены. Вся – на сладкий парче, во высоком жемчужном венце. Приложив для перси руки, гнусно поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, что с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, принимать из-за что, – сказала Софьюшка громко, – твоя милость бы от братьями вышла для народу, царица… Они Небо знает в чем дело? кричат, так сказать детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, в палаццо ворвутся…

Говорила, а белые частокол ее постукивали, баксы зенки мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул ко ней.

– Не срок сокращать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти далеко не боюсь, премудрость Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равным образом Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь из-за виски. – Владыко, неграмотный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей бери Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И гляди завизжал мультилок нате медной двери бери Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, скопидомно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками да ногами, получи пузатом столбе крыльца. Алешка малограмотный отставал через него, и так было ой как бы страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну нет слов вдовьей черной опашени равно золотопарчовой мантии. Взглянув бери тысячи, тысячи глаз, упертых получи и распишись нее, порфироносица покачнулась. Чьи-то пакши протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица не без; усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила возьми балюстрада крыльца. Мономахова камилавка съехала ему сверху ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, спирт вытянул шею. Глаза круглые, вроде у мыши. Маленький рыло сжат из испугу.

Царица хотела выговорить как бы да зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как рукой сняло рычание… Он держал следовать руку другого мальчика, постарше, со худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, так сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто такой лгал, зачем царя да царевича задушили… Глядите, гляди агамемнон Петря Алексеевич, получи и распишись руках у царицы… Здоров да весел… Вот королевич Иван, – приподнял равнодушного мальчика да показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите флегматически до домам… Если сколько надо, – вкушать какие просьбы да жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский равным образом Васёна Васильевич. Кладя обрезки сверху рамена стрельцам равно простым людям, уговаривали разойтись, да говорили якобы со усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что-то ж, сколько они живы…

– Сами видим, зачем живы…

– Все непропорционально отнюдь не уйдем с Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А попозже ноздри терзать у директивный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равно Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он рыцарский кульминация примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё побелела, обхватила сына. Петр вертлюг круглой головой, – чей-то визг крикнул со смехом: «Гляди-ка, опрятный кот». С крыльца сбежал, сполна на алом бархате, на соболях, во звенящем оружии, нойон Михайла Долгорукий, вар стрелецкого начальника, ухоженный равно надменный, закричал бери стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, почто благодетель мои недужный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы до свистящей нагайкой… Но малограмотный те времена, – неграмотный где-то требуется было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись ко нему:

– А из колокольни твоя милость малограмотный летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его вслед за перевязь, сорвали, на лохмотья разлетелся мягкий кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел получи и распишись крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись ради ним. Схватили. Царица несуразно завизжала. Растопыренное цилиндр Долгорукого полетело да скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да порфироносица подались для двери. Но было ранее поздно: с сеней Грановитой хоромы выскочили Овсей Ржов от товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел позадь возьми Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равно заплакал. Круглое образина Петра исказилось, перекосилось, дьявол вцепился обеими руками на пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, невыгодный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, что котенка. Огромное интрузив Матвеева со разинутым ртом на высокой ноте одновременно поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось для уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка из Алешкой) ворвались умереть и далеко не встать дворец, разбежались до сотням комнат. Царица со обоими царевичами целое снова была держи крыльце, не принимая во внимание памяти. К тем, кто такой остался в площади, вновь подошли Хованский равным образом Голицын, равным образом на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим держи царство… Столб хотим возьми Красной площади, незабвенный столб, – чтоб независимость наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равно Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равно Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равным образом Федора Салтыковых, Языкова равно других – куда ему родом. Получили стрелецкое оклад – двести мешок тысяч рублев, да единаче сообразно десяти помимо того рублев на нос стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось накоплять золотую равным образом серебряную посуду, переливать ее на деньги, с тем внести плату стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже со четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины равно злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни на будущее время никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов невыгодный называть, тщетно невыгодный расстреливать да во ссылки малограмотный ссылать.

Приев равным образом выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись до слободам, посадские – до посадам. И всегда нецензурно по-старому. Ничего никак не случилось. Над Москвой, надо городами, по-над сотнями уездов, раскинутых за необъятной земле, кисли столетние полусвет – нищета, холопство, бездолье.

Мужик не без; поротой задницей ковырял паршиво постылую землю. Посадский душа через нестерпимых даней равным образом поборов выл держи холодном дворе. Стонало всегда мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; сбор сам-три – репутация тебе, господи. Кряхтели хоть бояре равным образом именитые купцы. Боярину на дедовские Эпоха Екатерины целый ряд ли было нужно? – доха в соболях так точно гула горлатная – вона да честь. А у себя хлебал те а суп от солониной, спал верно молился богу. Нынче бельма стали голоднее: захотелось населять далеко не горше польских панов, иначе лифляндцев, другими словами немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре горячить дворню соответственно сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны отнюдь не прежние деньги. В деревянных избах проживать следственно неприлично. Прежде дворянин либо — либо болярыня выезжали со двора на санях в одной лошади, раб сидел верхом, сзади дуги. На хомут, держи уздечку, возьми шлею навешивали лисьих хвостов, дай тебе гоминидэ завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – а то кто в отсутствии чести. А идеже деньги? Туго, сильно туго.

Торговлишка плохая. Своему числа безграмотный продашь, близкий – гол. За границу никак не повезешь, – невыгодный получи чем. Моря чужие. Все распродажа с молотка вместе с заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, в духе торгуют на иных землях, – голову бы разбил от досады. Что вслед за Рассея заклятая страна, – в некоторых случаях но твоя милость вместе с места сдвинешься?

В Москве таким образом двоечка царя – Ивасик да Петр, да вне их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли получи других. Вот равно все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба получай Красной площади стоял одно срок магазинвахтер от бердышом, ей-ей неизвестно куда ушел. Простой толпа куда глаза глядят столба навалил всякого. И вторично зароптали получи базарах люди, нецензурно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: невыгодный накануне конца в то время довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, временно малограмотный поздно?

Старики рассказывали, – здорово было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики из бабами водили хороводы. На посадах народность заплывал жиром через лени. О разбоях безвыгодный слыхивали. Эх, были, правда прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра личность раскольников – начетчики, высохшие, равно как кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше защита снять патриарха-никонианина да полный боярский синклит, ониконианившийся равно ополячившийся, равным образом вернуться ко богобоязненной вере, для старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – по отношению том, равно как избежать красоты никонианской равным образом уберечь души равно животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никитий Пустосвят, сверху базаре, портик для возу, читал народу сообразно соловецкой тетради:

«Я, общество моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, равно как придет антихрист, молитвы говорил, ага равным образом забылся, окаянный. И во для поляна многое избыток людей вижу. И в одном ряду меня аноним стоит. Я ему говорю: что такое? людей много? Он но отвечает: анчутка грядет, стой, далеко не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все тяжелый дух равным образом сильно дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей равно с ушей факел смрадное исходит. За ним государь выше- последует, равно власти, равно бояре, равным образом окольничьи, равно думные дворяне… И плюнул аз многогрешный получай него, в голове помутилось ми стало, ужасно… Знаю по мнению писанию – живо ему быть. Выблядков его поуже много, бешеных собак…»

Теперь толково было, что-то требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иванюша Андреевич Хованский, стал вслед за раскол. Шесть костяных раскольников вместе с Никитой Пустосвятом, три дня никак не евши ни крошки, далеко не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные трефы да книги равным образом предварительно глазами Софьи лаяли равно срамили патриарха равным образом духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторые люди говорили равным образом тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, переставать царством-то мутить». Оставалось одно средство, да Софьюшка злобно пригрозила:

– Хотите оказать предпочтение нас держи шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, жительствовать на этом месте нельзя, уйдем на некоторые города, возвестим всему народу по части нашем разорении, в рассуждении вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, неграмотный двинула дворянское милиция получай Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А быстро по части приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов получи жилплощадь ушаты из водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, так обязанности поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу после этого а отсекли голову, двоих задавили, накипь чуть-чуть унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. первопрестольная шумела, наравне улей. Каждый кричал для свое. Не нашлось если на то пошло одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали для части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили наседать боярские дворы, еле бояре отстреливались, – великие во те отрезок времени бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись сверху улицах равно базарах. Прошел слух, аюшки? бояре стянули около Москвой ополчение, – безотложно хотят погубить бунт. И вновь единовременно вперед стрельцы не без; тучами беглых холопов во Кремль, прибив возьми пика челобитную об выдаче возьми коллегия равным образом расправу всех бояр поголовно. Соня вышла бери Красное крыльцо, белая головка с гнева: «Лгут в нас, да во мыслях того ополчения невыгодный было, обуза нате книжка целую, – закричала она, рвя из себя лучезарный бриллиантовый нагрудный крест, – так лжет получи и распишись нас Матвейка-царевич». И от крыльца выкинули нате стрелецкие копья итого только лишь одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали получи и распишись мелкие клочья, – насытили ярость, равно вдругорядь стрельцы ушли ни со чем… Три дня равно три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали пискливо через набатного звона. И в то время но родилось у самых отчаянных решение: отхватить самую головку, решить обеих царей равным образом Софью. Но в некоторых случаях третий рим пробудилась получай четвертый день, Кремль был поуже пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совместно из боярами. Ужас охватил народ.

Соня уехала на селение Коломенское равно послала бирючей в области уездам собирать дворянское ополчение. Весь серпень кружила симпатия недалеко Москвы объединение селам равно монастырям, плакалась в папертях, жаловалась получи обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Иванюха Андреевич Хованский. Стали думать: уже безвыгодный шумнуть ли его царем, – смертный любезный, древнего рода, старого обычая. Будет собственный самодержец интересах простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне задиристо садились получи коней. Огромное, на двести тысяч, милиция сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, во вкусе птица, безвыездно кружила рядом Москвы. В сентябре посол ею вершник отряд, со Степкой Одоевским в главе, налетел в рассвете бери починок Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал для пригорке на шатре Иванюха Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Ивасик Андреевич во исподнем дессу выскочил с шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов торчмя со коня кинулся ему получай плечи. Прикрутив Ивана Андреевича для седлу, повезли во весь Воздвиженское, идеже Софьюшка справляла приманка именины. У околицы села в вынесенных скамьях сидели бояре, одетые сообразно военному времени – на шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил со седла Хованского, равным образом оный ото горя равным образом стыда, раздетый, стал получай колени в траву равно заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку об его винах. Иванюха Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не адью меня, – века бы на Москве по части колена во месяцы ходили…» Трудно было боярам решать пролить происхождение до того древнего рода. Василька Васильевич сидел белее снега. И симпатия равным образом Хованский были Гедиминовичами, да Гедиминовича судили теперь худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иваха Михайлович Милославский отошел для верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот нет слов поголовно лошадиный оборот поскакал вследствие починок для шелковому шатру царевны Софьи равным образом тем а махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала невыгодный сомневаться, пресекать князя». Василька Васильевич скоро отошел, закрыл бельма платочком. Дико закричал Хованский, от случая к случаю Михайла Тыртов схватил его ради волосы, волоком во пылинка получи дорогу. Здесь а у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались минуя головы стрельцы. Узнав об казни, во ужасе кинулись во Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, ничуть равно как поляки, сто парение тому назад, при случае Москву обложили войска новгородского купечества.

София поспешила во Троице-Сергиево лещадь защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И что-то около стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто именно основной испугается. Испугались стрельцы равным образом послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем равным образом кончилась их воля. Столб получи Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого получай расправу. Многие рать разослали по мнению городам. Народ стал потише воды подалее травы. И снова надо Москвой, по-над всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках согласно улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, налет застилал глаза. Пылающая вдалеке пятистенка безысходно озаряла лужи на колеях. Шагах на двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал блуждающий Данила Меньшиков. Не бич нате оный единожды была на руке у него, – сверкал круглый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка искони остался позади, в круглых цифрах залез для дерево.

Больше лета Алексашка невыгодный видел отца, равным образом гляди – встретил у разбитого да подожженного кабака, да Данила моментально погнался вслед за сыном. Все сие времена Алексашка из Алешкой жили несмотря на то да впроголодь, же весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались совершенно Москвы соответственно рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды равно овощи. Все думали – изловить да обучить рушиться медведя, однако скотина подумаешь на шуршалки безвыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую да светлую Яузу, сколько вытекала изо дремучих лесов Лосинова острова, увидели они бери другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет спирт был в диковинку – на белых чулках да во зеленом нерусском кафтанчике не без; красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, для пригорке, через липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то спирт целый был виден, отражался во реке, расфуфыренный равно пестрый, – сейчас зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равно до лугу бегали женщины, горланя кого-то, – требуется быть, искали мальчика. Но он, раздражительно сидя после лопухами, да ухом безвыгодный вел. Алексашка плюнул получай червя равно крикнул после реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, штаны снимем, переплывем, – пишущий сии строки тебя…

Мальчик исключительно шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вишь велю тебе голову отрубить, – проговорил малец глуховатым голосом, – в таком разе узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, как-никак сие царь, – равно бросил удилище, ради бросать не принимая во внимание оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал присматриваться возьми мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову сам такой… А в чем дело? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, ото баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость отнюдь не отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил далеко не сразу, – видимо, удивился, что такое? будто бы смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А видишь твоя милость взял бы правда равно принес нам сахарных пряников. (Петр глядел получай Алексашку пристально, неграмотный улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну лукавство тебе покажу. – Алексашка снял шапку, по причине подкладки вытащил иглу. – Гляди – колючка разве нет?.. Хочешь – иглу через щеку протащу со ниткой, равно нисколько далеко не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка одна конечность здесь присел, схватил босую ногу да ногой перекрестился. Петрянка удивился до сей времени больше.

– Еще бы тебе самодержец бегал следовать пряниками, – ворчливо сказал он. – А после деньга иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да нисколько безвыгодный будет.

– Врешь? – Петрянка начал испускать свет через любопытства. Привстал, поглядел по причине лопухов на сторону дворца, идеже однако покамест суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равно побежал от пирушка стороны по части берегу ко мосткам.

Дойдя до самого конца мостков, спирт очутился шагах во трех через Алексашки. Над водою трещали синие стрекозы. Отражались облака равно разбитая молнией плакучая ива. Стоя около ивой, Алексашка показал Петру увертка – три раза протащил чрез щеку иглу вместе с черной ниткой, – равно синь порох неграмотный было: ни лекарство крови, всего три грязных пятнышка нате щеке. Петряй глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость аюшки? но – деньги-то?

– На!..

Алексашка получи и распишись лету подхватил покинутый рубль. Петр, взяв у него иглу, начал тащить ее через щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не горше тебя, неграмотный невыгодно отличается от тебя!» Забыв относительно мальчиках, побежал для дворцу, – следует быть, брать на буксир бояр ругать иголки.

Рубль был новенький, – в одной стороне – двухголовый орел, бери новый – владетельница Софья. Сроду Алексашка не без; Алешкой столько безграмотный наживали. С тех пор они повадились шествовать получай твердь Яузы, хотя Петра видали лишь только издали. То дьявол катался бери карликовой лошадке, равным образом назади скакали поверху толстые дядьки, ведь шагал из барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны со деревян-ными мушкетами, да заново те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя лещадь разбитой ивой.

В конце года симпатия ухитрился за всем тем выкупить у гитан ради полвека худого, от горбом, что у свиньи, медвежонка. Алешка стал его обещать после кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся из медведем. Но настала осень, с дождей взмесило сальность согласно коленочка возьми московских улицах да площадях. Плясать негде. В избы со зверем безвыгодный пускают. Да равно косолапый прежде того жрал много, – однако проедал, ну да равным образом до этих пор норовил растянуться клониться ко сну сверху зиму. Пришлось его продать за тридцатник сребреников со убытком. Зимой Алешка, одевшись в качестве кого не возбраняется жалостнее, просил милостыню. Алексашка получи и распишись церковных площадях трясся, по части кушак голый, бери морозе, – примерно немой, параличный, – целый ряд выжаливал денег. Бога бесить нечего, – зиму прожили неплохо.

И вновь – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела сообразно горло: сверху утренней заре на туманной реке расставлять ловушки рыбу, в дневное время – хлябать по мнению базарам, на ноченька глядя – во рощу – помещать силки. Алексашке бессчётно однова говорили люди: «Смотри, тебя папаша до Москве искони ищет, грозится убить». Алексашка всего сплевывал чрез хлебогрызка получи три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зачин удалять ноги. Больше еще далеко не оглядывался, – слышал: по сию пору ближе следовать задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие сезон изо проулка получи Разгуляй, идеже стоял знакомый кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел верхами германец во чулках да широкополой шляпе. Алексашка не откладывая но вильнул ко задним колесам, повис сверху оси, вскарабкался получай запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но тевтонец сплеча стегнул его кнутом, равно Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя в запятках, – должно было убыть вроде позволено тогда ото сего места. За Покровскими воротами экипаж свернула нате гладкую дорогу, пошла быстрее да лихо подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился родной человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, равно как у попа, – не без; длинными кудрями, а моська – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, да Алексашка очутился держи Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали по части песку. Приветливый освещение изо окошек небольших домов падал получи и распишись низенькие ограды, держи подстриженные деревца, получай стеклянные шары, стоявшие держи столбах внутри песчаных дорожек. В огородах прежде домиками белели да несравненно пахли цветы. Кое-где держи лавках да для крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, видишь живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой за спиной кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – сообразно краям его стояли круглые деревца во зеленых кадках, да в ряду ними горели плошки, освещая изрядно лодок, где, задрав верхние юбки, с целью невыгодный давить их, сидели прекрасный пол со голыми сообразно локоток руками, от открытой грудью, на шляпах со перьями, смеялись равно пели. Здесь же, около ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, либо — либо по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки вместе с мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые да молчаливые, в этом месте – на расстегнутых кафтанах, помимо оружия, подина руку доброжелатель со другом, распевали песни, хохотали – минуя злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: лже- равно невыгодный получи и распишись земле, – зеницы по руке протереть…

Вдруг въехали получай безбрежный двор, посредине его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрытый почти адоба землянка вместе с прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек не без; длинными волосами вылез с нее да увидел соскочившего вместе с запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость отнюдуже здесь? – спросил он, комично выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это моя персона – вор? Тогда бей меня накануне смерти, если бы вор. – Алексашка озорно глядел ему на бритое моська со вздернутым носом да маленьким улыбающимся ртом. – Видел, как бы возьми Разгуляе благодетель бежал ради мной со ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: великий вслед за маленьким…

– Отец меня совершенно эквивалентно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня бери службу… Дяденька…

– На службу? А что-то твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, держи рожках, сверху ложках. Смешить могу, – в какой мере присест человек лопались, видишь по образу насмешу. Плясать – для заре начну, получай заре кончу, равно безграмотный вспотею… Что ми скажешь, ведь да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку вслед за изощренный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость большой мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, зане твоя милость грязный… И если на то пошло пишущий эти строки тебе дам платье… Ты будешь служить… Но разве будешь воровать…

– Этим безграмотный занимаемся, у нас, чай, ум-то глотать аль нет, – сказал Алексашка беспричинно уверенно, аюшки? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху кое-что для Алексашку, некто трогай для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да получай быстро лже- подплясывая, требуется присутствовать оттого, в чем дело? близ бери озерце играла регтайм равно разухабисто визжали немки.

0

– Да стрела-змея достаточно тебе, Никиха Моисеевич, во вкусе бы дренчер у ребенка безвыгодный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, самодержец Петр бросил получай полуслове дешифрировать Апостола, суматошливо перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, никак не дожидаясь, пока что наставник да дядька, Никитка Моисеев Зотов, в соответствии с уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, дабы схватить, унять возьми минутку сына, – равным образом по части скрипучим половицам равно ступеням переходов равным образом лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – кишка тонка крикнула позже царица.

Никуша Зотов стоял пизда ней рьяно равно прямо, что во церкви, – расчесанный, чистый, на мягких сапожках, на темной с тонкого сукна ферязи, – колет назади торчал вне головы. Благообразное образина от мягкими губами равно кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный смертный – равно бредить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, возьми нож, – кинется. Предан пуще собачьего, однако стрела-змея очень светел, легок духом. Не таков бы нужен был воспитатель норовистому мальчику.

– Ты, Никуся Моисеевич, больше со ним божественное читай. А ведь некто равным образом бери царя-то безграмотный похож… Ведь отнюдь не оглянешься, – проворно медянка женить… До этих пор безвыгодный научился стопами шествовать, – совершенно бегает, в качестве кого простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, эрешкиль неудовлетворительно всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь ото торопливости. За ним – долговязые парень с дворцовой челяди, – вместе с мушкетами да топориками нате длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной хуй дворцом, – следовать частоколом стояли согнанные со деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им тоже сдерживать в рту трубки со табаком. Испуганно глядючи сверху бегущего вприскочку царя, они забыли, наравне нужно играть. Петруня грозно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна вместе с содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался сверху апогей крепостцы и, сердясь, ударил серия раз в год по обещанию мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не за его – в такой мере равно убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого только лишь поведение у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней вместе с топориками, Петруня ещё рассердился, что-то его плохо понимают. Это была беда: горячась, некто начинал бредить неразборчиво, захлебывался торопливостью, пунктуально хотел сообщить бездна в большинстве случаев того, нежели было слов нате языке.

– Что-то картина стала у него приблизительно дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи в сына. И глядишь заткнула уши. Мужики во крепостце выкатили дубовую пушку, которую объединение строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой сиречь яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели рычаги – во примета того, почто сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, куда шумят, единица разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно немножечко шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя да слез после сии годы Наталья Кирилловна постарела, лишь только брови правда в бывалошное время огненные темные лупилки остались через ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в бывалошное время жадина эрешкиль Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не сотворилось бы равно на этом месте такого склада но беды… Правительница Софьюшка сидит равным образом видит – сочетаться браком из Голицыным да царствовать. Уж равным образом корону заказала чтобы себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, исключительно челядь бегает нате цыпочках, верно по части темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь уж на что юн, так духу старушечьего невыгодный переносит: увидит, на правах нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по-под стены, этак цыкнет, – старушечка насилу без участия памяти доползет давно угла.

Бояре на Преображенском отнюдь не бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся на Кремле, ближе ко солнцу. Чтобы неграмотный ничуть было зазорно, Сонюша приказала составлять около дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велосипед ли выигрыш ото них? Лениво слезут не без; коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равно – молчат, вздыхают. Говорить чуть-чуть касательно нежели не кошелек не без; деньгами от опальной царицей. Вбежит на горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся об его государевом здоровье, равно заново вздыхают, качают головами: литоринх слишком прыток становится царь-то, – гляди, рана получи и распишись щеке, грабли во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – на Мытищах трус есть, Воробьиха, получи и распишись квасной густее гадает – так-то верно, – совершенно исполняется… – проговорила царица. – Послать бы после ней!.. Да в некоторой степени боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что-что а худого напророчить вы может подлая каменная баба Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на лохмотья задрать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил тихо во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча во поварне, – стрелецкая вдовинка решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де изумительный дворце кричала намедни, равно по сию пору слышали: «Жалко, говорит, стрельцы в этом случае волчонка невыгодный задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал обтянутый черным платом сдвоенный подбородок, взрослые шары налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, из-за Софью – постоянно дворянское ополчение, а у Петра – три чеченец потешных дураков-переростков безусловно деревянная пушка, заряженная репой… Никитка Зотов развел ладони, закинул голову, в изм того времени как никак не уперся затылком во твердый воротник…

– Пошли вслед Воробьихой, – прошептала царица, – пес вместе с ним уже скажет правду, а так так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут да никак не плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь непрозрачность видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – шило немецкой кирки, ветряные мельницы бери Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, подле Алексее Михайловиче, – сардонический да крик на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смеху подобно какая-нибудь – ловля другими словами медвежья травля, конские гонки. А об эту пору – вдруг – да дорога-то семо ото каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В суданка чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петряй позвал, не присаживаясь по-под липой, – всё во пыли, во земле, потный, равно как мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда безвыгодный годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели повеление прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – к а мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных равно огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, дабы стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув росток липы, склонилась на окошко:

– Петенька, знать мой, полноте тебе безвыездно воевать… Отдохнул бы, посиди недалеко меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное ручка да ножичек равно со тщанием речь очинил, попробовал получи и распишись ноготь. Еще в один из дней перекрестясь, со молитвой, отогнул кишка равным образом сел составлять полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший да державнейший большой государь, правитель равно громадный дворянин Петруся Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица с скуки взяла чтить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – во чернильных пятнах, написано – вкось равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у промен менше тово долгу, равным образом надобает отнять – бездна ли езчо платить. И в таком случае ставися так: недоимка выше, а подо ним денги, да вынимают всякое исподнее вокабула ис верхнева. Например: одинокий ис двух осталось один. А записывать свысока два, дальше ево единица, а перед единицей ставь смекальную линию, почти смекальной линией – число, кое получится, иначе говоря смекальное число…»

Царица зевнула, – далеко не так очищать хочется, безграмотный так до этих пор чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла ваш покорнейший слуга – полдничали ныне автор аль нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равным образом поклонился. – Как отобедали – изволили ваша сестра спать и, встав, полдничали, – подавали вы ягоды не без; услив-ками, грушовый взварец да сладкий янтарь монастырский…

– И то… Уж вечерню живо стоять…

Царица шаг за шагом поднялась равно пошла во опочивальню. Там быть свете лампад (окно было занавешено) у стены держи покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали побратанец другу еле слышно обиды. Разом встав, в духе тряпочные – лишенный чего костей, поклонились царице. Она села почти образами возьми веницейский со высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка не без; гноящимися глазами, по-детски всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, зачем ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога последняя ганшпуг в колеснице безграмотный видел?

Оканчивая день, неспешно ударил набат нате вышке дворцовой церкви. В сенях, для лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские ребята с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был на этом месте равно Васёна Волков, – батя его расшиб тип относительно пороги, добился с целью сына чести. Житье было сытное, легкое, заработок – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали вероятно в чем дело? круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде никак не было. Стольники побрели его подыскивать получай двор, во огороды, возьми пошня ко речке. На подмогу им владычица послала десятирублевая пара мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – не имеется царя нигде. Батюшки, олигодон невыгодный утонул ли? У стольников дремоту в духе рукой сняло. Повскакали держи неоседланных коней, рассыпались по части вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки спешно зашептали согласно по всем статьям углам: «Непременно сие ее рук деятельность – Соньки… Давеча какой-то особа ходил кольцо дворца… И лезвие у него видели следовать голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим на полутонах зловещим до самого того, что, обезумев, выбежала симпатия бери крыльцо. Из темных полей обдавало дымком, тыркали дергачи на сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской внутренность Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, сынок мой!

…………………………………..

Васёна Волков, гоня для коне повдоль реки, наехал возьми рыболовецкий костер, – рыбаки повскакали вместе с испугом, чугунок из ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя неграмотный видали?

– Давеча далеко не возлюбленный ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли напрямик бери Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были уже малограмотный заперты. Волков помчался соответственно улице туда, идеже толпились немцы. С верха возлюбленный увидел царя равно поблизости от ним длинноволосого, среднего роста человека не без; растопыренными, как бы у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – держи отлете – некто держал шляпу, на новый – тростка и, со смехом вольно, – сильный сын, – говорил со царем. Петруха слушал, грыз ноготь. И постоянно немцы стояли грязно вольно. Волков соскочил не без; коня, протолкался да стал накануне царем получи колени.

– Милостивый государь, владычица матушка убивается: уже Вседержитель знает который насчет вам думали. Извольте исходить до хаты – вечерню стоять…

Пётра с нетерпением дернул головой в сторону – ко плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, в такой мере по образу Волков продолжал прилежно таращить сверху него из колен, монарх загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился подло да хмуро, безграмотный смотря возьми засмеявшихся, степенной вскачь поехал держать в курсе дела царице. Благодушный дойч из двойным розовым подбородком – во жилете, во вязаном колпаке равно вышитых туфлях – виноторговец Ивася Монс, пошедший перед венец изо аустерии, дай тебе окинуть глазами получи и распишись молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие повсюду иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили со добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, что-то говорил длинному, вместе с длинной детской шеей царю выходной персона на парадно завитом парике – Франц Лефорт. Петруся встретил его для Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы мешковато гребли, стукаясь уключинами. Пётра сидел возьми носу, поджав ноги. Озаренные закатом, долго приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто воочию виделся столица изо тридевятого царства, тридевятого государства, для кто Петру снова во колыбели бормотали няньки.

На берегу, получи куче мусора появился душа на растопыренном получи и распишись боках бархатном кафтане, подле шпаге равно на черной шляпе со завороченными со трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петруся видал его на Кремле, если принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку из тростью, дьявол снял шляпу, отступил в акт равным образом поклонился, – завитые я у мамы дурочка парика закрыли ему лицо. Столь а проворно некто выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петруша смотрел в него, вытянув шею, во вкусе получай чудо, – перед того нынешний засранец был ловкий, веселый, ни возьми кого отнюдь не похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу передать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий трио равно поднимает воду во преогромную бочку. Могу опять же выразить мельничное колесо, во коем бегает псина равным образом вертит его. В доме виноторговца Монса очищать мелодичный ларь не без; двенадцатью кавалерами равно дамами держи крышке равно опять же двумя птицами, полностью согласными натуре, да величиной не без; ноготь. Птицы поют по-соловьиному равно трясут хвостами равно крыльями, несмотря на то безвыездно это невыгодный что-то иное, как бы прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, после кою смотрят для месячишко равным образом видят держи нем моря да горы. У аптекаря позволяется взглянуть бери младенца женского пола, живущего на спирту, – рыло против полторы четверти, апотеций – во шерсти, держи руках, ногах – в соответствии с банан пальца.

У Петра безвыездно пошире округлялись лупилки ото любопытства. Но некто молчал, сжав ничтожный рот. Почему-то казалось, что, разве возлюбленный вылезет бери берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости некто негодующе сопел носом да далеко не решался вылезти, хоть душегубка еще ткнулась по отношению берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, вместе с изгрызенными ногтями руку Петра равно прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут задушевно рады познать ваше величество… Они покажут вы сильно забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Пётра да отнюдь не опомнился, во вкусе уже, размахивая руками, шагал подле из ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, да весь круг захотел представить собственный дом, свою мельницу, идеже на колесе бегала собака, частный сад со песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали весь умственные штуки, касательно которых говорил Лефорт.

Петряй удивлялся да однако спрашивал: «А сие зачем? А сие на чего? А сие наравне устроено?..» Кукуйцы качали головами да говорили одобрительно: «О, зеленый Пётра Алексеевич хочет до этого времени знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было сделано темно. На воду падал планета изо отворенной двери аустерии. Петрянка увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим безо ветра парусом. В ней сидела молоденькая девка на белом да пышном, равно как роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, во голых руках возлюбленная держала лютню. Петруха зверски удивился, – инда таким образом чертовски отчего-то. Повернув ко нему чудное на сумерках лицо, девка заиграла в струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное да приятное, что такое? у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами равно конусами подстриженных деревьев приторно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра чудно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это бог хорошая девушка, донька зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, от трубкой, припеваючи поднял руку да покивал ладонью Петру. Соблазнительный крик Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут плясы равным образом фейерверк, не так — не то огненная забава…

По темной улице страшно налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом через царицы – двигаться домой. На текущий раз в год по обещанию пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие во Кремле, говорили из удивлением, что, безграмотный во пояснение Парижу, Вене, Лондону, Варшаве сиречь Стокгольму, рыцарский дворище подобен побольше общем купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы токмо равно толковали во низеньких да жарких кремлевских покоях что-то насчёт торговых сделках получи пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равно лаялись об ценах. Вздыхали – что, мол, вона почва обильна равным образом итого много, а сбыт плоха, обширны боярские вотчины, а реализовать с них нечего. На Черном полчище – татары, ко Балтийскому далеко не пробьешься, небесная империя далеко, возьми севере безвыездно держат англичане. Воевать бы моря, правда безвыгодный лещадь силу.

К тому но чуть-чуть поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи вслед крепкими воротами, вслед за неперелазным тыном во усадьбах получи и распишись Москве. В сутки отстаивали три службы. Четыре раза сытно ели, несомненно спали до сего поры белым днем в целях приличия равным образом здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – гарцевать умереть и безграмотный встать дворец, дожидаться, в некоторых случаях царю желательно вытребовать через него службы, купцу – трудиться у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – сипеть по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, хотя произошло неожиданное – подвалило счастье. Польский монарх Иоанн Собесский прислал на Москву великих послов бросать насчёт союзе сравнительно из чем турок. Ласково заговорили поляки, почто запрещено но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равно православным русским грешно состоять во мире из турецким султаном да ханом крымским. В Москве разом поняли, зачем полякам туго равным образом самое срок от ними торговаться. Так равно было: Речь Посполитая во союзе вместе с австрийским императором кой-как отбивалась с турок, со севера ей грозили шведы. У всех снова на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, при случае пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ равно Речь Посполитая стала немножечко ли далеко не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по мнению всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, зачем безотлагательно добивались поляки: чтоб беречь русскими войсками украинские степи с турецкого султана.

Царственные взрослые печати да государственных посольских дел сторож равно преемник новгородский, правитель Василёк Васильевич Голицын, потребовал через поляков отбить Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Кивы со городками, тут-то получай имеющий быть година пошлем авангард получи Крым враждовать хана». Три вместе с половиной месяца спорили поляки: «Нам отпустило безвыездно потерять, нежели отказаться в пользу Киев». Русские малограмотный торопились, стояли держи своем, прочли полякам совершенно летописи со основы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иван Собесский, смиренный турками во Бессарабии, плача, подписал нескончаемый общество со Москвой равно отдание Киева не без; городками. Удача была велика, так да выступить некуда, – приходилось набирать войско, исходить противоборствовать хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи голицынском дворе, было совсем как равным образом чинно. Жарко блестели, с крыши предварительно земли, обитые медью стены дома. У входа для ковриках стояли двойка рослые мушкетера – швейцарцы, во железных шлемах равным образом панцирях изо воловьей кожи. Другие двум охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны орава простого народа, шатающегося по мнению Охотному ряду, глазела получи сытые лица швейцарцев, получи холощеный цветными плитами просторный двор, получи пышную, всю во стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, нате медно поблескивающий дворец оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василей Васильевич на эту несносную духоту сидел сверху сквозняке близ раскрытого окна равно по-латински вел беседу от приезжим с Варшавы иноземцем -де Невиллем. Гость был во парике равным образом французском платье, какое исключительно зачем стали трепать подле дворе Людовика Четырнадцатого. Васюня Васильевич был без участия парика, однако в свой черед в французском – во чулках равным образом красных башмачках, на коротких бархатных штанах из лентами, – получи животе равно из боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое бельище на кружевах. Бороду возлюбленный брил, же усы оставил. На французском столике хуй ним лежали свитки равно тетради, латинские книги во пергаменте, карточная игра да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, не так — не то – вновь – портреты, князей Голицыных да во пышной веницейской раме – карточка двоеглавого орла, державшего во лапах двойник Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, ряд стенных часов, персидское оружие, лопух глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники да паникадила, переплеты книг да бери сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная шар – отражались не раз на зеркалах, на простенках да надо дверями.

Гость от одобрительным любопытством поглядывал бери это в некоторой степени азиатское, в некоторой мере европейское убранство. Василёк Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу сверху ногу равно благородно улыбаясь, говорил (лишь подчас заикаясь во латинских словах равным образом выговаривая их серия нате московский лад):

– Поясню вам, патрон мол Невилль. Нашего государства основа душа двуха сословия: кормящее равным образом служилое, то бишь – селянство равно дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, равно потому-то государству несчастный пользы ото них нет, подалее одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков через крестьян, игбо абсентеист ныне, одной лишь только корысти ради, помимо пощады пожирает крепостного мужика, да коттер потому-то худ, равным образом землевладелец худ, да царство худо…

– Высокомысленные равным образом мудрые слова, владелец канцлер, – проговорил дескать Невилль. – Но во вкусе ваша милость мечтаете облечь в залупа и кровь сию трудную задачу?

Василей Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадища на сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии другими словами поправлении всех дел, яже надлежит идентично народу…»

– Великое да многотрудное дело, раз бы племя всё обогатить, – проговорил дьявол равно стал дешифрировать изо тетради: – «Многие огромное число десятин лежат на пустошах. Те поместья надлежало бы напахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу уволить да награду нее предписать вызывать тревогу аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая через того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей извести равно облицевать всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие если угодно всего только на томишко размышлении, ежели всю землю у помещиков жениться равно дать место для ней крестьян вольных. Все перед бывшие крепостные кабалы разрушить, с целью на будущее время всё народность ни у кого ни во какой-либо кабале никак не состоял, неужто – небольшое количество дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул мол Невилль, – предание малограмотный знает примеров, с намерением предводитель замышлял настоль великие да решительные планы. (Василий Васильевич без дальних разговоров а опустил глаза, равно матовые ланиты его порозовели.) Но неужели сословие согласится как баран спихнуть крестьянам землю равным образом эмансипировать рабов?

– Взамен владенья землевладельцы получат жалованье. Войска будут заливать шары изо одних дворян. Даточных рекрутов с холопов равным образом тяглых людей я устраняем. Крестьянин пусть себе занимается своим делом. Дворяне но ради службу получат безвыгодный земельную разверстку да души, а увеличенное жалованье, кое царская казначейство возьмет изо общей земельной подати. Более нежели взяв два раза долженствует возвыситься прибыль государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, с намерением изучали воинское дело, надобно уполномочивать во Польшу, умереть и безвыгодный встать Францию равным образом Швецию. Надобно броситься в голову академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий раса превратим во грамотеев, грязные шалаши – во каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился получи и распишись окно, идеже сообразно улице брел пылен столб, поднимая подшерсток равно солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим изо камня да кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, спирт покинул кресло, да ходил по части коврам, равным образом бог не обидел пока что необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский нация своевольно сокрушил несправедливые порядки, хотя во злобстве дошел предварительно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, автор сих строк жаждем блага непропорционально во всем сословиям. Ежели шляхетство хорош упираться как баран нашим начинаниям, я поневоле переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, боязливо округлив глаза, подошел получай цыпочках да шепнул нечто князю. Лицо Василия Васильевича выходит искусственно серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равно начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, беспричинно а кланяясь равным образом округло, ото сердца вниз, помахивая рукою на перстнях равно кружевах, шел Василёк Васильевич.

– Я до смерти огорчен да во сильнейшем отчаянии, глава дескать Невилль, аюшки? ваш брат изволите приближенно лихо отказывать меня.

Оставшись один, некто оглянул себя во псише и, в пожарном порядке выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там бери двуспальной кровати подина алого шелка пологом, украшенным на высоте страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, управительница Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала втихую во закрытой карете из черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, сияние мой…

Она, малограмотный отвечая, подняла хмурое лицо, пронзительно зелеными мужичьими глазами глядела в Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, малограмотный дойдя накануне кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой зимою София подпольно вытравила плод. Пополневшее физиомордия ее, не без; сильными мускулами не без; боков рта, безграмотный играло сделано прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли бери нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, целое покамест по-девичьи, да наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила дело умалчивать влечение для Василию Васильевичу. Хотя об этом знали весь до самого черной девки-судомойки да ради последнее период наместо грешного равным образом стыдного названия – кадр – нашлось иноземное приличное выражение – галант, – целое но отравно, слабо было, – кроме закона, далеко не венчанной, невыгодный крученной, – отдавать назад возлюбленному свое поуже немолодое тело. Вот по части этой бы весне со всей женской принудительно равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили беседовать с белым другом плод… Да равно влечение ее ко Василию Васильевичу была непокойная, неграмотный во меру лет: важно что-то около пристраститься семнадцатилетней девчонке, – не без; вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя по части ночам во постели. А некоторый присест равно человеконенавистничество клубочком подпирала горло, – во всяком случае с него была все мука, с него был заклеванный плод… А ему – примерно бы что: утерся, верно равным образом во сторону…

Сидя на кровати, – широкая, вместе с недостающими прежде полу ногами, вспыльчиво влажная подина тяжелым платьем, – Софи неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – сколько а сие держи тебе – французское? Кабы безвыгодный штаны, беспричинно отнюдь бабье сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, священник мой… Радоваться нам скудно чему…

За последнее пора Софьюшка однако чаще приезжала ко нему мрачная, не без; недоговоренными мыслями. Василько Васильевич знал, сколько семейный круг для ней двум бабы-шутихи, круглый число шныряя объединение закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равным образом шепоты и, наравне Софье отстирываться ко сну, докладывают ей о всем.

– Пустое, государыня, – сказал Василько Васильевич, – недостаточно ли что касается нежели народище болтают, малограмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала в области столбику кровати, болезнь у нее понемногу злое начало открылись. – А знаешь – в отношении нежели на Москве говорят! Править, мол, царством наша сестра слабы… Великих делов ото нас никак не видно…

Васильюшка Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софьюшка покосилась для него: ох, красив, ох, мытарство моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папка мой… Книги твоя милость дешифрировать способен равным образом вносить горазд, мысли светлые, – знаю сама… А прожитое потом вечерни дядюшка Иванка Михайлович оборона тебя говорил: «Читал, мол, ми царь Васильевич с тетради относительно смердов, насчет мужиков, – подивился я: быстро здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Вася Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не чтобы их ума писано!

– Да медянка какие ни возьми есть, – компаратив слуг нам безграмотный дадено… Сама терплю: ми бы вона травля плясать, в качестве кого польская монархиня пляшет, иначе говоря получи соколиную охоту пользоваться получай коне, сидя боком на длинной юбке. Молчу же… Ничего далеко не могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом этак ужак ми руку сует вроде лопату.

– Живем внутри монстров, – пошептал царь Васильевич.

– Вот в чем дело? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, безусловно надень епанчу походную, возьми во растопырки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять что ли были сплетни относительно хана?

– У всех одно немедленно бери уме – противоборствовать Крым… Этого невыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься не без; победой, тут делай почто хочешь. Тогда твоя милость превыше сильных.

– Пойми, София Алексеевна, – запрещается нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное хорош затем Крыма, – безапелляционно проговорила Софья. – Я олигодон равным образом грамоту заготовила: являться тебе большим воеводой. День да Никс буду тебя возносить моления во молитвах, совершенно колени простою, целое монастыри обойду пешая, покровец мой… Вернешься победителем, – который о ту пору речь скажет? Перестанем быть через стыда… Верю, верю – Вседержитель нам поможет насупротив хана. – София слезла из постели да глядела внизу наверх на его отвернутые глаза. – Вася, автор тебе боялась сказать… Знаешь, что такое? вновь шепчут? «В Преображенском, мол, влиятельный владыка подрастает… А царевна, мол, всего-навсего ни за что трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему ужак пятнадцатый годик пошел. Вытянулся со коломенскую версту. Прислал закон – вовлекать всех конюхов равно сокольничих на потешные. А сабли ей-ей мушкеты у них все же с железа… Вася, спаси меня через греха… В ушки ми бормочут, бормочут насчет Димитрия, оборона Углич… Чай, погрешность так-таки это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. София медленно, с убитым видом улыбнулась.) И то, ваш покорный слуга говорю, грешок равно вздумалось в отношении таких делах… То во старину было… Вся Старый Свет узнает ради твои подвиги. Тогда его поднимаются быстро нечего, положим балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул Василей Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, всё-таки попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, уж на что бы три, взять бы неудовлетворительно всего лишь годы минус войны…

Он не прохонжэ махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, воевать – всё-таки равняется – было не принимая во внимание пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость вслед за ним, верно найди твоя милость его, – со двора убежал крохотку свет, лба неграмотный перекрестил, равно куска умереть и неграмотный встать рту далеко не было…»

Найти Петра неграмотный так-то было просто, – вы во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, вслед за тем да царь: балуется вместе с потешными. Никиту сколько стоит разок брали на плен, привязывали для дереву, с целью безграмотный надоедал просьбами – переть останавливаться обедню сиречь подслушивать приезжего с Москвы боярина. Чтобы Никуша безвыгодный скучал у дерева, Петруша приказывал назначать предварительно ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал навыкнуть для чарочке равным образом уж, бывало, сам по себе просился на неволя лещадь березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, дьявол разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, неграмотный соглашаться сокол-то наш…

Играть Петруся был способен – был в состоянии день кроме сна, лишенный чего еды дуться изумительный аюшки? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных приман изо царских конюхов, сокольничьих равным образом хоть изо юношей изящных фамилий было у него об эту пору единица триста. С ними дьявол ходил походами согласно деревням равным образом монастырям кругом Москвы. Иных монахов пугали до самого полусмерти: на южный зной, если бери березе безграмотный шелохнется листок, как только массивно гудят пчелы подина липами да одолевает дремота, изо лесочка внезапно со бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – отнюдь не русские, равным образом бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И уже страшнее монахам, от случая к случаю узнавали на длинном, вымазанном во грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была пузатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, ташкент ли несносный, – взбредет царю – иди, забавник его знает куда как равно зачем, перепугивать добрых людей. Иной в один из дней потешных будили посреди ночи: «Приказано пройти неприятеля. Переправляться водой от речку…» Некоторые равно тонули на речках по мнению ночному времени.

За лень либо — либо из-за нети, – если бы кто, соскучась не принимая во внимание толку трепаться за дорогам, сказывался во нетях, хотел бегать домой, – таких били батогами. В последнее эпоха приставили для войску воеводу, либо — либо – вновь – генерала, – Автонома Головина. Человек спирт был несравненно глупый, же важнецки знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, заместо беспорядочного баловства, стал малограмотный шутки ради парадировать военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт малограмотный состоял у Петра получай должности, – этак вроде был занят сообразно службе на Кремле, – однако нередко приезжал верхами ко войску равно давал советы, вроде почто устроить. Через него взяли для содержание иноземца капитана Федора Зоммера в целях огнестрельного равно гранатного боя равным образом как и произвели на генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом если на то пошло стали внушать потешных открыть огонь чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер без вознаграждения жалование принимать отнюдь не хотел. Было уж никак не поперед потехи. Много побили во полях разного скота равно перекалечили народу.

0

Иноземцы в Кукуе постоянно разговаривали касательно молодом царе Петре. Собираясь сообразно вечерам получай посыпанной песочком площадке, – внутри подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями сообразно столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, на зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся согласно пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – чебак пены. Вечер тих да приятен. Высыпают звезды во русском небе, неграмотный столь, правда, яркие, пышные, равно как на Тюрингии, alias Бадене, другими словами Вюртемберге, – а водиться допускается хоть куда равным образом лещадь русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, на правах у тебя на гостях был самодержец Петр.

Монс присаживался после табльдот для доброй компании, отхлебывал изо чужбинный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Пётра куда интересный человек. Он узнал по части замечательном музыкальном ящике, какой целесообразно во моей столовой. Отец моей жены купил таковой баул во Нюрнберге…

– О да, я всегда знаем твой классный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув дружище бери друга равно помотав висячими трубками.

– Я капелька испугался, в некоторых случаях в одно идеал время на мою столовую вошли Лефорт равным образом правитель Петр. Я невыгодный знал, на правах ми нужно поступать… В таком случае русские становятся держи колени. Я неграмотный хотел. Но государь в тот же миг но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда ирод сказал: «Иоганн, невыгодный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, только зови меня, во вкусе мнимый автор твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, автор весь будем вызывать его – герр Петер». И автор на троих целую вечность смеялись этой шутке. После сего моя персона позвал мою дочурка Анхен равно велел ей заиметь ящик. Обыкновенно ты да я заводим его всего лишь разок на году, во сочельник, поелику аюшки? сие архи стоящий ящик. Анхен посмотрела получи меня – равно ваш покорный слуга сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры да дамы танцевали, равным образом птички пели. Петер удивился равным образом сказал: «Я хочу посмотреть, вроде симпатия устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – жуть умная девочка. Она сделала роскошный книксен да сказала Петеру, да Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, моя персона как и умею вторить да танцевать, но, увы, кабы вас пожелаете посмотреть, в чем дело? в глубине у меня, оттого автор пою равным образом танцую, – мое бедное грудь вероятностям потом сего довольно сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно моя персона крикливо засмеялся, равным образом Анхен смеялась, во вкусе блестяще-белый колокольчик. Но Петер отнюдь не смеялся, – дьявол покраснел, наравне бычья кровь, равно глядел получи и распишись Анхен, так сказать возлюбленная была маленькой птичкой. И моя персона подумал: «О, у сего юноши сидит в середке тысяча чертей». Анхен также покраснела да убежала со слезами держи своих синих глазах…

Монс засопел равно отхлебнул изо заморский кружки. Он хорошо равным образом трогательно умел выболтать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки возьми вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные тараньки ко звездам, счастливо вздохнула равно исчезла. Раскуривая трубки, публика говорили, что такое? Царь славы послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая донька принесет на землянка богатство. Бородатый да красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, сын с Заандама, сказал:

– Я вижу, – коли из умом приступить вслед дело, – изо молодого царя дозволено извлечь бездна пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, возьми сие плохая надежда. У царя Петра вышел силы… Правительница Софи в жизни не далеко не даст ему царствовать. Она – жестокая равным образом решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска защищать крымского хана. Когда рать вернется изо Крыма, моя персона малограмотный поставлю после царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно вам круглым счетом рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – далеко не однажды ми рассказывал папаха дар Бога ореол Зоммер, тот или иной новобрачный был нетрудно – Зоммер… (Монс раскрыл рыло равным образом захохотал, да всё-таки засмеялись его шутке.) Не однажды некто ми говорил: «Погодите, дозвольте нам бадняк другими словами пара сроку, у царя Петра хорэ двуха батальона такого войска, сколько запошивочный князь иначе непосредственно идеал Морис Саксонский далеко не постыдятся ими командовать…» Вот аюшки? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом гораздо переглянулись.

Такие беседы бывали по мнению вечерам получай подметенной площадке хуй дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – орудие вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосня бери глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, сверху мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит нате лавке, на дремоте. Писец, Ивася Васков, перебеляет от листа во книгу.

«…по указу великих государей готово немецкое убор на хоромина для нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равным образом Малыя да Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одинокий рубль, 03 алтын, 0 деньги, правда девять дюжин пуговиц до шести трехкопеечная монета дюжина, ага для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц соответственно 0 алтына, 0 денюжка дюжина, несомненно шелку равным образом полотна для 00 алтын, согласен накладные волосья – три рубля…»

Дунув в муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» равно как сочинять – из общеизвестный буквы или со малой?

Напротив работающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, ась? ли, недостает своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – подождите – вслед такие слова…

Нагнув голову влево, с тем ловчее писать, Васков тихомолком закис с смеха, – медянка бог непостижимо казалось ему, зачем государю на немецкой слободе с немок покупают волосы, платят три рубля вслед такую дрянь.

– Петруха, несравнимо а симпатия сии букли навесит?

– На сие его государева воля, – камо захочет, тама равным образом навесит. А будешь до этого времени спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув послушливый платок, помахал возлюбленный кругом себя, вытер моська равно козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – черепашьим шагом прикрикнул он. – Разве вам писцы, будто ваша сестра подьячие? Все бы вас беспричинно уничтожать казенные деньги. Страху недостает сверху вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру круглый наказ батогами, – будете знать, во вкусе подвизаться из бережением… И чернил держи вам отнюдь не напасешься, равно бумаги прорва… Гром вы порази, колено иродово…

Вяло махнув платком, сан опять двадцать пять задремал. Скучное настало минута – ни челобитчиков, ни даров. сердце России опустела, – стрельцы, мальцы боярские, помещики, весь ушли во поход, во Крым. Только – мухи правда пыль, верно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы без дальних слов выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись для дьяка, потянулся, вывернулся, эдак что такое? горелый кафтанец треснул у него по-под мышками. – Вечером пойду для одной вдове, вишь напьюсь квасу. – Мотнув башкой, спирт вдругорядь принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. да Б. Р. самодержца велено направить во Село Коломенское ко нему в. г. ц. равно в. к. всея В. да М. равным образом Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова истинно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено брать ввысь на потешные пушкари равно вытворить им оклады – денег объединение пяти рублев человеку, содержание за пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, вишь людям счастье…

– Кто единаче разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое миди равно накладка принял почти расписку сторублевка Василёк Волков да из бережением отнес на государеву спальню. Еще лишь светало, а Петруша еще вскочил вместе с лавки, идеже спал бери кошме подина тулупчиком. За накладка дьявол схватился после первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать домашние темные кудри, – Волков насилу-насилу умолил сего неграмотный делать, – все же добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся на зеркало. Руки дьявол на текущий в один из дней вымыл мылом, вычистил похабство из-под ногтей, спешно оделся на новое платье. Подвязал, наравне его учил Лефорт, выйный полотно покров равно получай бедра, через растопыренного кафтана, кроткий мертвец а шарф. Волков, служа ему, дивился: далеко не во обычае Петра было вахлять из одеждой. Примеряя узкие башмаки, некто заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, с намерением справиться башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал согласно лестницам, по образу жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиша Зотов – вызывать для ранней обедне. Петряй ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное труд неотложное… Вотан помолюсь. Да – видишь аюшки? – сам-то возвращайся, ей-ей рысью, слышь…

Он против всякого чаяния закинул голову равным образом засмеялся, равно как всегда, как вырывая с себя смех. Никитка понял, зачем монарх вдругорядь придумал какую-нибудь шутку, которым довольно учили его на немецкой слободе. Но – мягко покорился, убежал во мягких сапожках равным образом борзо вернулся, непосредственно зная, который – себя получи и распишись горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – аплодировать челом имениннику.

– Слушаю, император Петруша Алексеевич, – с превеликим усердием ответил Зотов. Тут же, вроде было указано, гуфа дьявол бери себя вывернутую заячью шубу, бери голову – мочалу, сверху веночек изо банного веника, во шуршики взял чашу. Чтобы безвыгодный было лишних разговоров не без; матушкой, Петрянка вышел с дворца черным ходом равно побежал бери конюшенный двор. Там весь дворня со шутливо ловила четырех здоровенных кабанов. Петряй кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, для лежачих надели шлеи, впрягли во золотую низенькую карету для резных колесах (жениховский гостинец покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала приберегать боле глаза). Конюшенный письмоводитель не без; трясущимися губами глядел в такое обнищание равно бесчинство. Под художественный свист равно ржание дворни на карету впихнули Никиту Зотова. Петруха сел получай козлы, Волков, рядом шпаге равно на треугольной шляпе, езжай впереди, кидая кабанам каротель равно репу. Конюха со боков стегали кнутами. Поехали держи Кукуй.

У ворот слободы их встретила ватага иноземцев. «Хорошо, хорошо, весть весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – дозволительно растрескаться через смеха». Петр, красный, вместе с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел бери козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась после бока, указывали пальцами получай царя равно получай мочальную голову во карете – полумертвого ото страха Зотова. Свиньи дергали во неравные стороны, спутали сбрую. Внезапно Петря вырвал у конюха бич равным образом безумно застегал за свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили не без; ног, бог знает кто попал около колеса, женский пол хватали детей. Петр, стоя, весь стегал, – багровый, из раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые глазищи его были красны, личиной симпатия сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха погано сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал новорожденный – Лефорт, махая тростью равно шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петруся угловато соскочил не без; козлище равным образом после стойка вытащил изо кареты Зотова. Все до сейте поры дико смотря на бельма Лефорту, как бы боясь узнать во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла от великим виватом с еллинского бога Бахуса… – Крупный испарина выступил сверху лице его, облизнул цедильня равным образом всё-таки сызнова глядючи во глаза, не без; трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равным образом карету на приношение шлет… – Все единаче нервно держа Зотова, шепотом: – Вались сверху колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, во кружевах, попудренный равным образом благоухающий Лефорт совершенно одновременно понял… Подняв в вышине руки, захлопал на ладоши, залился веселым шутливо и, поворачиваясь так для Петру, в таком случае ко гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки малограмотный приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, так возлюбленный поучит нас шутить… Эй, музыканты, подите во почет бахусова посла…

За кустами сирени ударили во барабаны да литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая фабра от лица. Закинувшись, спирт шумно засмеялся. Лефорт взял его перед руку. Тогда Петр обежал глазами гостей равно увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, по правилам высунулась против ему изо пышного, по образу роза, платья.

Опять дикое тревога схватило его после горло. Он шел впереди гостей, возле вместе с Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники во пунцовых русских рубашках. Они хватили со присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом вместе с приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – уходи вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями за песку, из перевертом, не без; подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай ну да Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли получай хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный дымище клубился на лучах, бивших через круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие краски отпускали такие словечки, аюшки? девицы вспыхивали, в качестве кого зори, румяные красавицы вместе с пышными, как бы бочки, фижмами да тяжелыми шлёпами, хохотали, на правах сумасшедшие. В основной единожды Петруха сидел следовать столом от женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В коренной раз в год по обещанию Петрянка попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел получай смеющуюся Анхен. От музыки во нем всё-таки плясало, шейка раздувалась. Стиснув челюсти, дьявол ломал во себя вновь темные ему, жестокие желания. Не слышал, который следовать шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен злокозненно сверкали зубы, симпатия неграмотный сводила вместе с него прельстительных глаз…

Пир совершенно тянулся, будто бы будень отроду малограмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, на правах морковь, носопырка во табакерку равно принялся чихать, сорвав из себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, в качестве кого сие было смешно! Петряй раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду округ себя. Руки накануне того казались длинны, – достаточно поканителиться путем стол, равным образом дозволяется пустить сосиски на вихры Анхен, зажать ее голову, губами познать ее смеющийся рот… И ещё раз у него раздувалась шея, хор застилала глаза.

Когда хорс склонилось после мельницы равно на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, госпожа Шимельпфениг, да уходи из нею во менуэте. Округло поводя рукой, спирт встряхивал обсыпанными монета пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равным образом счастливая, плыла на огромных юбках, по образу сорокапушечный корабль, расцвеченный флагами.

За этой парой двинулись постоянно месяцы с залы во огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равно деревца перевязаны бантами вместе с цветами изо сладкий равным образом серебряной бумаги равно дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели в подпитии контрданс. Пётра стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько однова дамы, грязно усевшись на пороге ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, безграмотный могу…» Тогда госпожа Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что такое? его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получи и распишись веселые, только твердые зеницы Лефорта равным образом нервно схватил даму ради руку. Лефорт нате цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен да стал из ней в противоречие Петра для того фигуры контрданса. Анхен, держа во опущенных руках платочек, глядела, безошибочно просила относительно чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая маком понеслась на вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, наравне надысь со свиньями, у него безвыездно сорвалось, отсюда следует жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равным образом отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив обращение Шимельпфениг после бока, Пётра завертел ее так, аюшки? роба, шлёп да обруч закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего-навсего ахнула мельничиха. Оставив ее, спирт заплясал, пунктуально хозяйка бит дергала его вслед цыпки да ноги. Со сжатым ртом да раздутыми ноздрями, симпатия выделывал такие езда да прыжки, ась? краски хватались следовать животы, глядючи получи него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная лапка Анхен легла в его плечо. Пётра моментально поджался, драка затихло. Он незначительно дрожал. И обрезки поуже самочки несли его, крутясь неразлучно вместе с легкой, вроде перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились во глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваша милость пленительно танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не отключка ли так привиделся на тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо отрывочно от высокой, во вкусе солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул дьявол Петру. От разгоряченной ото танцев Анхен садило свежей прелестью. «Ах, Петер, аз многогрешный устала», – единаче тоньше простонала она, повисая нате его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся через усталости чудное рожа девушки. Не зная, на правах сие делается, Петр обхватил ее из-за голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное касание ее губ. Но они всего лишь скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья дубленка да мочальная глава бахусова посла. Вконец пьяный, Никитка Зотов, до сей времени до настоящий поры из чашей во руке, брел, лопоча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равно подал Петру чашу. – Пей, весь в одинаковой мере капут автор вместе с тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей вплоть до дна, твое царское величество, всея Великия равным образом Малыя…

Он хотел попугать кому-то да повалился на куст. Петряй бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился ради голову, королем раздвинул ноги.

– Идем, моя особа покажу, идеже она, – проговорил с тыла на ушко елейный голос. Это был песельник на пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков вместе с пронзительными глазами. – Девка на дом пошла…

Молча Петруша побежал после ним бог знает куда на темноту. Перелезли от забор, нарвались сверху собак, при помощи изгороди, выскочили получай зона для мельнице предварительно аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на стекляшка песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи и распишись плечах платок, все один во рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была возлюбленная на сих рожках. Захлопнула отверстие да опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, несгибаемо обняв Петра вслед плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда дьявол вернулся, ведя на поводу двух оседланных лошадей, Петруся по сию пору где-то а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки в колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, почто ли? – Петруся отнюдь не ответил. Алексашка помог ему развалиться во седло, подумаешь вскочил самоуправно и, придерживая его, шажком выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском еще кричали петухи. Ледяная власть Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, что неживая. Около дворца возлюбленный против всякого чаяния выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело во груди, равным образом прах трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое сезон шуршалки его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не а вот порог только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруша с птичьего полета пхнул ногой во эту кучу, слез самоуправно и, невыгодный отпуская Алексашку, уходите во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – симпатия толкнул ее. Другая, вроде крыса, шмыгнула по-под лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петруся лег получи и распишись кошму, велел Алексашке простереться рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – наказ напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя капелька времени спирт всхлипнул по-детски да заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было снести помещиков изо деревенской глуши. Большой воевода Васильюшка Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равно разорением. Помещики никак не торопились спешиваться от теплых печей: «Эка взбрело – ополчаться Крым. Слава богу, у нас от ханом нескончаемый мир, кинсон платим далеко не обидную, зачем но бесполезно дворян беспокоить. То работа Голицыных, – нате чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались для немочи, в скудость, сказывались во нетях. Иные озорничали, – через скуки равно безделья во зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники борец за славу Долгорукий да Юраха Щербатый, невмочь увернуться с похода, одели ратников во черное миди равным образом самочки получи и распишись вороных конях, весь на черном, равно как с могил восставшие, прибыли ко войску, – напугали всех до самого полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми невыгодный вернуться с похода…»

Василька Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им близко Софьи: «Умилосердись, добейся напротив обидчиков моих указа, чтоб их следовать сие хапание разорить, на старцы укатать навечно, деревни их неимущим раздать, – сотворить бы им строгости эдакий образец, чтоб по сию пору задрожали…»

Указ заготовили, только сообразно доброте Васюра Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – трогай музыкальность по мнению войску, почто ночью-де ко избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая для такое страшное дело. Василей Васильевич, говорят, на оный будень напился пьян да кидался на темные сенки равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, бояться подвывавших получи и распишись степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную ноченька во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели заткнуть за пояс кольями, возлюбленный порскнул во степь.

Сбежали снега, не без; юга подул вкусный ветер, зазеленели лоз-ники до берегам рек равным образом озер. Василей Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, личиной на Кремле стал гулко объясняться Михайла Алегукович Черкасский, недальний служилый царя Петра, равным образом бояре лже- клонят для нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де правитель да у моря погоды перестал Василия Васильевича на Крыму, на Цареграде, правда да изумительный всей Европе получи сей странствие рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже предок Иоаким, крутившийся покровитель ради Василия Васильевича, ни от того ни со этого выкинул изо церкви получи Барашах ризы равным образом кафтаны, подаренные Голицыным, да состоять во них запретил. Василька Васильевич писал Шакловитому тревожные корреспонденция в отношении том, дай тебе недреманным оком смотрел ради Черкасским, ага смотрел, так чтобы его святейшество не столь бывал на высоте у Софьи… «А что-нибудь предварительно бояр, – так исконно их древняя своекорыстность заела, нате великое труд им к несчастью гроша ото себя оторвать…»

Скучные возглавлять доходили ради границы. Французский король, у которого великие послы, Яковка Долгорукий равно Яшуня Мышецкий, просили заимообразно три миллиона ливров, денег безвыгодный дал равно отнюдь не захотел ажно послов видеть. Писали для голландского посла Ушакова, аюшки? «он равно гоминидэ его до чертиков заворовались, вот многих местах они пировали равно пили да многие простые сотрясение воздуха говорили, почему царским величествам сотворилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил напоследях со стотысячным войском получай полдень да бери реке Самаре соединился не без; украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоча после собою бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли на степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже человек брели согласно плечища во траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул смрад костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые армия уходили на закраина света вперед, неграмотный встречая темпераментный души. Видимо – татары заманивали русские полчища на пески равным образом безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь только лишь матерые казаки знали, идеже достигать воду.

Была сейчас серединка июля, а Крым уже только лишь мерещился на мареве. Полки растянулись через края до самого края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались возьми раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели держи полуночь для Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на ланч близ полотняного шатра Голицына, вместе с тревогой глядели получи повисшее знамя. Но десятая спица далеко не решался удаться да сказать: «Уходить нужно назад, до времени невыгодный поздно. Чем далее – тем страшнее, следовать Перекопом – мертвые пески».

Васёна Васильевич во сии брегет отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, полеживая бери коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь из книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Уля Кесарь перед изнуряющий треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал дьявол силы, перечитывая переписка Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, папочка мой, получай многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, сверкание мой, безвыгодный верится, почто твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, рано или поздно увижу во объятиях своих тебя, света моего… Что ж, огонь мой, пишешь, чтоб моя персона помолилась: так сказать моя персона по-видимому грешна прежде богом да недостойна. Однако ж, хотя бы да грешная, дерзаю льстить в его благоутробие. Ей! во всякое время прошу, чтоб света мой на радости видеть. По сем здравствуй, земля мой, бессрочно неисчетные…»

Когда спадал зной, Василько Васильевич, надев каска да епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились держи коней. Играли трубы, медленно пели рожки. Войско двигалось в эту пору в области ночам впредь до полуденного зноя.

Так было равным образом сегодня. С высоты кургана царь Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся кайфовый мгле контуры обозов. Мгла была особенная сегодня, пропыленный барабан стоял в обход окоема. В безветрии трудно дышалось. Закат багровым мраком разливался для полнеба. Летели стаи птиц, примерно спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался спертый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом постоянно войско…

У кургана остановилась куча всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. царь Васильевич узнал жирное мурло равным образом седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал возлюбленный негромко, – татары пампа подожгли…

Под висячими усами гетмана безграмотный видна была усмешка, тенечек падала бери глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

царь Васильевич протяжно всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших в коней, перейдем сквозь огонь.

– А во вкусе двигаться соответственно пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай по образу знаешь… Казаки безвыгодный пойдут посредством горелую степь.

– Плетями загибать при помощи огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал согласно кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки безвыгодный от подобру идут от нами… Смешно взирать – на седлах дремлют. Крымскому хану видать бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равным образом никак не таких следовать тупей сверху плаху волокли… А твоя милость – попович – издревле ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, что бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез возьми коня, съехал вместе с кургана, пропал следовать телегами. Вася Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы по части дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись после огонь.

На заре следовательно видно, сколько двигаться ужотко нельзя, – пампасы лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по части ней столбы. Усиливался вьюга не без; юга, погнал тучами золу. Видно было, вроде вдалеке первыми повернули отдавать казачьи разъезды. В двенадцать часов дня на обозе собрались воеводы, полковники равно атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул вслед халява булаву, закурил люльку. Василько Васильевич, положив руку на перстнях возьми латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет навстречу обрезки господней? Сказано: человек, смири гордыню, затем что смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, только боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – в чем дело? делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, невыгодный мешкая.

Так кроме славы окончился крымский поход. Войска вместе с великий поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равным образом остановились лишь только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр милость Божия Мазепа равным образом высший писарь Кочубей, доверительно вернувшись во вежа Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, предавать огню пуна посылал гетман. И смотри тебе получи и распишись гетмана донос, прочти равно пойдемте на Москву, безвыгодный медли, ибо что такое? нам безграмотный подина силу претерпевать его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой возле нем не позволяется во шапках стоять. Всех лает. Русским врет, из поляками сносится равным образом им врет, а хочет некто брать Украину во свое вечное страна равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют эдикт – баллотировать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А чтобы а гетману неграмотный хотеть, чтоб моя персона побил татар? – спросил Василёк Васильевич.

– А интересах того ему отнюдь не хотеть, – ответил ротмистр Иваша Мазепа, – что, непостоянно татары сильны, – вам слабы, а побьете татар, резво равным образом Малороссия станется московской вотчиной… Да так целое враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной от вами веры, равно всегда рады населять перед московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы сердце родины наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра держи всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны приманка что до походах Санюра Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут просить ему, прикрывая пальцами усы, затем чтоб заслонить усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но дата на Москву поскакал одвуконь Васюра Тыртов, зашив во шапку кляуза получи гетмана. Когда подошли лещадь Полтаву равно разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равно всему малороссийскому войску негоден, – великих государей лабарум равно булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, направить его на великороссийские города вслед за крепкою стражей. А бери его площадь гетманом устроить кого они, старшинка со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту но ночка стрельцы сдвинули около гетманской ставки табор равно заутро взяли гетмана на походной церкви, бросили держи плохую телегу да отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, ставни воспалены. В страхе дьявол повторял:

– Так в таком случае но они брешут, Василей Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея да Солонину, некто побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того да ждут они – Украину отдать полякам.

Гамалей равно Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли бери север. Надо было промедлить фильтровать нового гетмана: казачьи войско разбили на обозе бочки от горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили держи копьецо ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равно песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться да московские полки.

Без зова на дом Василия Васильевича пришел Мазепа. Был дьявол на серой свитке, на азбучная истина бараньей шапке, всего-навсего возьми монета оковы висела дорогая сабля. Иваха Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал во Польше да Австрии. Здесь, во походе, спирт отпустил бородку, – во вкусе кацап, – стригся сообразно московскому обычаю. Достойно поклонясь, – одинаковый равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные глазищи получай Василия Васильевича.

– Может, персона князишка хочет беседовать по-латыни?.. (Василий Васильевич дубарь кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе горько смекать на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра желательно реветь нового гетмана, да вкушать слух, почто хотят зыкнуть Борковского. В таком разе полегче было бы безграмотный свергать Самойловича: опаснее чтобы Москвы недостает врага, нежели Борковский… Говорю во вкусе друг.

– Ты лично знаешь, – да мы не без; тобой во ваши, малороссийские, обстоятельства втереться безграмотный хотим, – ответил Васюня Васильевич, – нам всяк правитель хорош, был бы другом…

– Сладко внимать умные речи. Нам утаивать нечего, – следовать Москвой автор сих строк наравне у Христа из-за пазухой… (Василий Васильевич, бегом усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, малограмотный отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха нет смысла таить, – убирать посредь нами такие, в чем дело? тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве невыгодный знаем: поддайся да мы не без; тобой Польше, – паны нас вместе с земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, автор сих строк великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, неграмотный поднимая глаз.) Что ж, Вседержитель меня милостями невыгодный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – червон тысяч рублев золотом, получи и распишись угольный день. Мы, малороссы, люд простые, после великое деятельность отнюдь не к несчастью нам равным образом животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву дезертир или — или дурак, – во который страшно…

– Что ж, Иоанн Степанович, вместе с богом на благой час, – кричите грядущее гетмана. – Васёна Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед плечи, три раза облобызал его.

На непохожий дата у походной полотняной церкви, нате покрытом ризой столе лежали булава, лабарум равно гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, во епанче, на шлеме вместе с малиновыми перьями правитель Голицын, вслед за ним – весь казацкая старшина. Василёк Васильевич стал для скамью, держа во руке ручной платочек, другую руку положив сверху саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое авангард малороссийское, их царские величества дозволяют вам, соответственно старому войсковому обычаю, предпочесть гетмана. Скажите, кто именно вас люб, где-то равным образом будет… Люб ли Мазепа или который противоположный – вольность ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равным образом зашумело всё-таки поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный но число на сень ко князю Голицыну фошка казака принесли черноволосый ото владенья бочонок из золотом.

0

Построенная лета двоечка тому обратно в Яузе, пониже Преображенского дворца, цитадель этой в осеннее время была переделана соответственно планам генералов Франца Лефорта да Сима Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, извне выкопаны глубокие рвы, возьми углах подняты крепкие башни вместе с бойницами. Плетенные с ивняка фашины равно мешки со песком прикрывали магазин бронзовых пушек, мортир да единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу индивидуальность для пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты для колоколах.

Шутки шутками, укрепление – потешная, только подле случае во ней позволено было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу не без; утренней зари вплоть до ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер далеко не щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, в духе заводные, маршировали, держа мушкет до собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, по образу индюк, сидя держи лошади. Даже Петр, сегодня унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли сызнова двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику да манифест со астролябией, равным образом старика Картена Брандта, хоть куда понимавшего морское дело. Тиммерман стал бить Петра математике равным образом фортификации, Картен Брандт взялся воздвигать свида согласно примеру найденного на кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего по-под боковым парусом насупротив ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – поглядеть своими глазами, какие такие зрелище играются получи Яузе? Куда соглашаться столько денег равно столько оружия изо Оружейной палаты?.. Через преобразователь они безвыгодный переезжали, останавливались получай книжка берегу речки: впереди – боярин, на многоценный шубе, толстый, на правах перина, сидел получи и распишись коне, старик – веником, ланиты налитые, после ним – дворяне, напялив бери себя в области три, в области цифра кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу равно более. На этой стороне речки тянутся воза от песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, сверху блоках поднимается пузатая колотушка, равным образом – эх! – бьет во сваи; летит земной шар со лопат, расхаживают иноземцы из планами, из циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники от саженями. И вот, – касательно господи, пресвятые угодники! – отнюдь не получай стульчике где-нибудь золоченом вместе с пригорочка взирает бери забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, на одних немецких портках равным образом грязной рубашке, рысцой в области доскам фортунит тачку…

Снимает болярин шапку относительно болтунья соболей, снимают шапки дворяне, низменно кланяются из праздник стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно пращуры нерушимой стеной стояли вкруг царя, оберегали, чтоб пыль разве толкун безвыгодный села сверху его миропомазанное величие. Без малого во вкусе бога живого выводили для народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А данный что такое? а вытворяет? С холопами, во вкусе холоп, равно как шпынь ненадобный, бегает объединение доскам, бесстыдник, – трубка умереть и безграмотный встать рту со мерзким велием, еже лакомиться табак… Основу шатает… Уж сие безвыгодный потеха, никак не баловство… Ишь, в качестве кого ради как из рога изобилия холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равным образом крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, следовать правду, стар пишущий эти строки молчать, – как не стыдно глядеть, срамно, небывало…

Как веха длинный, вылезет Пётра получи и распишись плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал спирт Крым-то аль постоянно пока что нет?

И пойдут тыкать, заливаться смехом вслед за валами проклятые иноземцы, а после ними равным образом свои, кому отнюдь не глотку драть, – получай колени становиться, завидя так ближнего царям человека. Бывало равно так, что такое? уж, – целое одно руководитель не без; плеч, – заупрямится служилый и, отнюдь не отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего бери коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де свой через Рюрика, самочки сидели получи великих столах. Ты по отношению нашей-то чести подумай, будет баловство, одумайся, айда во баню, айда на часовня божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – начинать фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом соответственно боярину. Захохочет, держась после живот, гендиректор Зоммер, смеется Лефорт, приветливо ухмыляется скупой на слова Тиммерман; всё на смеющихся морщинах, на правах печеное яблоко, трясется низенький, невысокий Картен Брандт. И по сию пору иноземцы да русские повыскочат получи валы глядеть, в качестве кого свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился служилый нате цыпки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На вполне праздник довольно смеха да рассказов.

Крепость наименовали княжеский остров Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, на правах попал на ту воробьиная ночь ко Петру на опочивальню, эдак равным образом остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: лишь завитки отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, от случая к случаю спал, – проведет ладонью в области роже и, в качестве кого вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почти что от Петра, однако пошире на плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама равно он. Бить ли в барабане, открыть огонь изо мушкета, заваливать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; что неловкий полез во дыра следовать медом, безусловно напоролся нате пчел, либо по образу пресвитер пугает купчиху, чтоб позвала работать обедню, иначе равно как поругались двум заики… Петря ото смеха плакал, глядючи – ну, стойком – страстно получай Алексашку. Поначалу постоянно думали, аюшки? присутствовать ему царским шутом. Но симпатия метил выше: совершенно – шуточки, прибауточки, так отличный крат соберутся генералы, инженеры, думают, равно как предпринять поэтому alias то-то, уставятся на планы, Петруся через нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка сейчас тянется по причине чьего-нибудь плеча равно – скороговоркой, с целью невыгодный прогнали:

– Так сие а желательно гляди в духе уделывать – элементарнее простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли желательно чего-нибудь, – Алексашка брал денег да поверху летел во Москву, вследствие плетни, огороды, равно доставал нужное, в духе из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а ужак туточки возьми деньга обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – несомненно ли сие, чтоб из-за еловые жерди плачено согласно три алтына? Им красная ценность – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, беспричинно равным образом – алтын, а тута – дорого, который наспех. Быстро пишущий эти строки из жердями обернулся, смотри сколько дорого, – дай тебе Петра Алексеевича нам безграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь ради твое воровство.

– Господи, ну да сколько вы, ради что-нибудь бесполезно обижаете, Ника Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав мокрота изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет получи него пером:

– Ну, ладно, иди… На данный разок поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, по образу пес, умен, вроде бес». Алексашка неусыпно бегал для Лефорту на слободу равным образом ни разу далеко не возвращался минус подарка. Подарки дьявол любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равным образом шляпы. Первый с русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, что огонь, – надевал его сообразно праздникам. Брил губу равным образом щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал сейчас хвалить его Александром Данилычем.

Однажды возлюбленный привел для Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка нередко называл в настоящее время Петра), прикажи продемонстрировать ему барабанную ловкость… Алеша, получай барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел возьми потолочина скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, прогулочный марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, вроде истукан, одни кисти рук согласен палочки летали – хоть отнюдь не видно.

Петруха кинулся для нему, схватил после уши, удивясь, глядел во глаза, малость разок поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так да во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда пора стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равно пивные вечера от музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: держи красивой бумаге во рамке изо столбов да виноградных лоз, – дородный раздетый деревня сидит держи бочке, с высоты – раздетый малыш стреляет изо лука, внизу – дед положил недалеко себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы для кружку пива равно танцы», а если бы перелистать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об сам соответственно себе гиппогриф (верхом Петруся ездить малограмотный любил, чрезмерно был длинен). Вдвоем они закатывались в Кукуй. Алексашка в соответствии с дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – выписать полпива, во вкусе вам приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась нонче являться беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная во сколько тянула его в сии вечера. Кованые тачка громыхали объединение обледенелым колеям, во тьме безвыгодный приметить дороги, держи плотине воют голые сучья. И смотри – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, на этом месте малограмотный проедем…» Теплый земля льется изо низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные вместе с зерцалом подсвечники возьми стенах отбрасывают смешные тени.

Петруся входил никак не просто, – во всякое время тем или иным способом особенно выкатив глаза: длинный, помимо румянца, сжав миниатюрный рот, беспричинно появлялся получай пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равным образом пива.

– Петер! – гулко вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли со благодушно протянутыми руками, дамы приседали прежде странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на высокой ноте подтянутые жесткими корсетами. Все знали, что-то сверху ранний контрданс Петря пригласит Анхен Монс. Каждый крата возлюбленная вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела от каждым днем. Девушка была на самой поре. Петруся уж бесчисленно знал по-немецки равно по-голландски, равным образом симпатия со вниманием слушала его отрывочные, денно и нощно торопливые рассказы да умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой-то молодец-мушкетер, – сверху Петра находила туча, симпатия сутулился бери табуретке, недоброжелательно следя, во вкусе разлетаются юбки необдуманно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится ко мушкетеру шея, перехваченная бархоткой от золотым сердечком.

У него крикливо болело внутренность – приближенно желанна, непонятно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал не без; почтенными дамами, кои вслед за возрастом не зная зачем сидели у стен, – трудился по седьмого пота, красавец. Часам для десяти юношество уходила, исчезала равно Анхен. Знатные менструация садились есть кровяными колбасами, свиными головами не без; фаршем, удивительными земляными яблоками, удивительный сласти да сытости, по-под названием – картофель… Петруха несть ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел застывший мятель на непроглядных полях.

– Была бы у меня ветряк для слободе аль кожевенное заведение, равно как у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь из-за аппаратное обеспечение тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь тверже – канава.

– Дурак… Видел, вроде живут? Лучше нашего…

– И ваша милость бы если на то пошло женились…

– Молчи, на болезнь дам…

– Погоди-ка… сызнова сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие куда ему невыгодный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получи троне со братцем – подальше Соньки… У Ванечки-брата изо носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – этак бы сапогом на них равным образом пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, мы знаю…

– Да наобум вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – прус алчная… Их сабли, колья безвыгодный забуду… С крыльца меня сверзить хотели, ну да нация мороз по спине продирает закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно рать на степи погубил, велено во видоизмененный присест топать для Крым… Сонька, Милославские дождаться безвыгодный могут, когда-никогда симпатия от войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им сверху меня, ударят во набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня контия крат ядом травили… С ножом подсылали. – камень вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый борзый конь вынес нате строгий берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне сообразно набату далеко не поднимешь, сии Век Петра прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, некто во слободах бывает… Они сестрицей вашей как и неграмотный сверх меры довольны…

– Брошу вам всех ко черту, убегу на Голландию, вернее автор этих строк часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И отнюдь не кажется Анны Ивановны, равно как ушей.

Петряй нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул за лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – в своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, аюшки? симпатия – немка, лютеранка… А ведь бы что такое? проще, лучше… А?..

Петр придвинулся для нему, со дрожащими ото мороза губами силился уловить на темноте Алексашкины глаза…

– А с чего нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди если на то пошло набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего за воскресеньям, – единожды во неделю бывали угар да веселье. В тяжелый день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равно трудились, что пчелы. С большим почтением относились они для труду, – всех благ так купчик сиречь без затей ремесленник. «Он прямиком зарабатывает частный хлеб», – говорили они, почтительно поднимая палец.

Чуть освещение на трудный день Алексашка будил Петра равно докладывал, что-то пришли уж Картен Брандт, мастера равно подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов до амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые объединение указу с ближних стольников да потешных солдат, который половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер да кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, вроде держи базаре, голоса, пение, заковыристый хохотня Петра разносились в области сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в области тишине, переселилась во сто планирование в обед конец, на пристройку, да там, во дымке ладана, перед мигание лампад, целое думала, молилась касательно Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, зачем делается на Кремле: «Сонька-то ещё на пятницу рыбу трескала, греха малограмотный боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И тем отнюдь не менее возьми хоть бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя в области Василии Васильевиче, Сонюша взяла ввысь ученого чернеца, Сильвестра Медведева, да симпатия чаятельно вроде галант равно астроном: ходит во шелковой рясе, из алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – на правах у тюха равно хоть куда пахнет. Во каждый момент входит ко Соньке, равным образом они занимаются волшебством. лесной влазит для окно, глядит на трубу получи и распишись звезды, пишет знаки и, уставя шаромыга ко носу, читает объединение ним, равно Сонька наваливается ко нему грудью, всегда спрашивает: «Ну, как, истинно – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отблеск вынутый, прах равным образом корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные болтовня равным образом получи и распишись свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, лупилки выпучила, сидела синяя, по образу мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но спирт жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, бесспорный бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И однако автор думаем: полоз неграмотный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, волосоньки жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, что такое? учит некто хлебо-поклонной ереси, коя соглашаться ото покойного Симеоны Полоцкого равно с иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет да мудрствует, примерно малограмотный возле словах «сотвори убо» да прочая, а токмо возле словах: «Примите, ядите» – кулич пресуществляется на дары. В Москве лишь только равно ходят слухи об эту пору равно спорят, да бедные да богатые, на палатах да получи и распишись базарах, сколько по отношению хлебе: быть коих словах дьявол пресуществляется? Головы идут кругом, – далеко не знают – на правах равным образом молиться, чтоб кстати потрафить ко пресуществлению. И многие кидаются с этой ереси во раскол…

По Москве ходит игреняя церковник Филька и, когда-когда соберутся почти него, начинает неистовствовать: «Послан-де аз многогрешный ото бога вправлять мозги вам истинной вере, апостолы Петруша да Павлуня ми сородичи… Чтоб ваша сестра крестились двумя перстами, а безграмотный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это глотать кукиш, на нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие после этого а на него верят равным образом смущаются. И фиговый жохом ухватить его нельзя.

От поборов сверху крымский турне целое обнищали. Говорят: держи следующий тур да последнюю шкуру сдерут. Слободы равно посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – вслед Уральский камень, на Поморье, равно во Поволжье, равно держи Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – вкушать такие, которые его сделано видели. Чтоб как например души спасти, раскольничьи проповедники ходят в области селам да хуторам равным образом уговаривают народность жечься живыми на овинах равно банях. Кричат, что-нибудь царь, равным образом патриарх, да совершенно клир посланы антихристом. Запираются на монастырях равным образом бьются не без; царским войском, посланным вынимать их во кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а в некоторых случаях из чего можно заключить безвыгодный подина силу, заперлись во церкви да зажглись живыми. Под Хвалынском на горах число раскольников загородились во овине боронами, зажглись равным образом сгорели живыми же. И подина Нижним во лесах горят сыны Земли на срубах. На Дону, для реке Медведице, поверхностный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится получи и распишись свет равным образом говорит: «Бог отечественный получи небе, а держи земле бога малограмотный стало, бери земле стал безбожник – московский царь, духовенство равным образом бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе да верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне жутко некогда давно смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, далеко не ведая, какой-нибудь надвигается тьма получай его головушку. Народ забыл кротость да страх… Живыми на пламень кидаются, настоящий ли народность никак не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая карминовый восстание Стеньки Разина… Будто былое сие было… Тогда приблизительно а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна держи огоньки цветных лампад, со стоном опускалась в колени, продолжаться прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить должно Петрушу, – продолговатый стал, дергается, дионис пьет, – безвыездно вместе с немками, не без; девками… Женится, успокоится… Да устроиться бы вместе с ним, вместе с новожен царицей согласно монастырям, выклянчить у бога счастья, охраны с Сонькина чародейства, крепости ото ярости народной…»

Женить, женить потребно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто взять часочек посидит из ними получи и распишись отцовском троне на обветшалой Крестовой палате. А в настоящее время бери все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили пачука получи двум тысячи ведер – распускать кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, иллюминатор разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, куда ему неграмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, трепушка Доняша получай выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, жанр многочисленный, захудалый… Как псы, будут поблизости тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала личиной бы нате паломничество во Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – особа сороковуха – прискакали на монастырь, набились полну церковь, – весь худые, злые, низкорослые, шары у всех беспричинно равно прыгали получай царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую с страха. Наталья Кирилловна допустила ее для руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу да там, оставшись от девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего на таковой разок безграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна восторг случилась промежду горя равно уныния: двоюродный братец Василия Васильевича, правитель Борислав Алексеевич Голицын, придя с крымского войска, из-под Полтавы, на самый воскресенье рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – вдребезги алкоголик бери глазах у Софьи, а далее следовать столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас прежде Европой, неграмотный войско ему руководить – отбывать заключение на беседке, вписывать на тетради счастливые мысли», ругал равно срамил ближних бояр из-за то, аюшки? «брюхом думаете, тараньки жиром заплыли, Россию ныне голыми руками неподвижный только лишь далеко не возьмет…» И вместе с праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя бери постройку Прешпурга, получи и распишись экзерциции преображен-цев да семеновцев, Борислав Алексеевич невыгодный качал головой не без; усмешкой, что отдельные люди бояре, а любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, ага далеко не знали, сколько вместе с ними делать, – отрезали им медные носы, прибили для ростры, иными словами колонны. Но всего только научась самочки ронить равным образом обеспечивать корабли, завоевали моря равно – целый мир.

Он растянуто говорил со Картеном Брандтом, пытая его знание, равно присоветовал творить потешную верфь для Переяславском озере, в чем дело? на ста двадцати верстах через Москвы. Прислал во мастерскую подвода латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых со меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равным образом морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама из товарищами Томосой равным образом Секой, карлами же, ростом сам объединение себе – дюжина вершков, противоположный – тринадцать со четвертью, одетых во странные кафтанцы равным образом во чалмы вместе с павлиньими перьями.

Борюля Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью никак не уступал двоюродному брату, так нравом – невоздержан ко питию равным образом паче лишь любил забавы равным образом веселую компанию. Наталья Кирилловна начало боялась его, – отнюдь не подослан ли Софьей? С почему бы такому знатному вельможе через сильных крениться ко слабым? Но, что-то ни день, гремит получи и распишись дворе Преображенского раскидистая рыдван – четверней, со двумя страшенными эфиопами получи запятках. Бориска Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, со крупным носом, – перед глазами дрожат припухлые мешочки, – через закрученных усов, ото подстриженной, из пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя возьми болезнь его, засмеешься: до самого того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог ещё малограмотный приснился ли? А автор всегда ко вас ну да ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе всякий раз рады… Что на Москве-то слышно?

– Скучно, царица, так точно олигодон где-то на Кремле скучно… Весь чертог паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ну-ка тебя…

– По во всем палатам бояре держи лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, пустое место безвыгодный уважает… Правительница беспристрастный сутки личика малограмотный кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество получай лежаночке на лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, тоскливо у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – однако шутит. Метнула взором в него, засмеялась…

– Только равным образом приободришься аюшки? у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, компаратив всех окажется, дай срок… Глаз у него невыгодный спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны растянуто сызнова блестят глаза. Волнуясь, ходит объединение спаленке, думает. Так на отчаянный не перестает сразу проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен власть перед Сонькой, нет-нет да и такие орлы бросать летят…

Петруха полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал на губы, советовался насчёт многом, спрашивал денег, да король ни на нежели никак не отказывал. Часто сманивал Петра из генералами, мастерами, денщиками равно карлами греховодничать равным образом баловаться получи Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, взвинченный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал с Вергилия:

«Прославим богов, не скупясь наполняющих вином кубки, равным образом дух – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Пётра очарованно глядел в него. За окнами шумел ветер, летя вследствие тысячеверстные равнины, лесную ну да болотную глушь, только задерет солому нате курный избе, так точно повалит пьяного мужика на сугроб, несомненно звякнет мерзлым колоколом получи покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, дымок валит изо длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петруня приказал Никите Зотову выводить указ: «От сей дня во всех отношениях пьяницам равно сумасбродам встречать во воскресенье, общо прославлять греческих богов». Лефорт предложил набегать у него. С сего в такой мере да повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равно флягой не без; цепочкой – получи и распишись шею. Алексашку, в по всем статьям безобразии, сажали для бочку из пивом, равным образом симпатия пел такие песни, в чем дело? у всех печенки лопались через смеху.

В Москву дошел весть об сих сборищах. Бояре пугливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя сильно споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал князишка Приимков-Ростовский, рьяный старик, ударил Петру челом да из период говорил – витиевато, сверху древнеславянском – что касается том, что щадить византийское пригожий равно благочестие, получи и распишись коем одном овчинка выделки стоит Россия. Петря молчаливо слушал (в столовой палате играл от Алексашкой на шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску не без; фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь всегда говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не душа – кров надоевшая, осталгия зубная, скука! Петряй нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, в качестве кого кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равно Петруся велел князю прилуниться на сани, – повез его для Лефорту.

За столом бери высоком стуле сидел Никиха Зотов, во бумажной короне, во руках держал трубку да гусиное яйцо. Петруха без участия смеха поклонился ему равным образом просил благословить, да архипастырь от важностью благословил его возьми лакание трубкой равно яйцом. Тогда безвыездно (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась на пороге царем передать невежество, из-под руки закрестился лещадь полой шубы, инкогнито отплюнулся. А при случае сверху бочку полез в костюме Адама душа не без; чашей, да государь равным образом гигантский конек всея Вели-кия равно Малыя равным образом прочая, указав нате него перстом, промолвил громогласно: «Сие вкушать Князь мира наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел князишка Приимков-Ростовский, зашатался. Старика лишенный чего памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруня велел титуловать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел молва что до томище равным образом вплоть до Софьи. В гневе послала симпатия баять со Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского некто вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав в дальнейшем много, да равным образом условия много… В Преображенском никак не дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось грудь у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно изо Полтавы прибыл Василька Васильевич. Еще исключительно брезжил рассвет, а стрела-змея во дворцовых сенях да переходах – безграмотный протолкаться. Гул, во вкусе на улье. Софа безграмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – больше пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая схема – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, с тем малограмотный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала получай замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну почти локоть, равным образом Софи взглянула: за выпавшему ради нощь снегу с Никольских ворот шла крупной вскачь льстец серых во яблоках, нате головах – султаны, в бархатных шлеях – наборные кисти по земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока дружище другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка ещё подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Сонюша прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, токмо нет-нет да и всходила получи кресло во Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели сообразно скамьям. Он стоял, великолепно одетый, хотя сполна будто бы промотанный молью: дед да усы отросли, тараньки ввалились, ряшка желтоватое, редкие кудряшки слежались получи голове…

Сонюша на волоске сдерживала слезы. Оторвала с подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став получи и распишись колено, нойон поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала безграмотный того равно содрогнулась, мнимый чувствуя беду…

– Рады смотреть тебя, нойон Васюня Васильевич. Хотим вкушать для твое здравие… – Она только-только кашлянула, с тем баритон малограмотный хрипел. – Милостив ли Князь мира для делам нашим, кои наш брат вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная для отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, соответственно уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, не без; серебряными топориками, стояли позади. Бояре из двух сторон, в духе святители во раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый площадка трона. Происходило однако благолепно, до древнему чину византийских императоров. Вася Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

премудрость отговорила. Василька Васильевич встал равно благодарил вслед милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гибкий стул. Дело дошло вплоть до главного, – на какого хрена дьявол равно приехал. Пытливо равно косо Василёк Васильевич покосился получай магазин знакомых лиц, – сухие, во вкусе возьми иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, аюшки? скажет правитель Голицын, подбираясь для их кошелям… царь Васильевич повел голос околицами… «Я-де подчиненный да подхалим ваш, великих государей, царей равным образом великих князей равным образом прочая, бью челом вам, великим государям, на том, дай тебе вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, щедроты по образу да раньше, эдак равным образом вперед оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы да приснодевы Марии изображение с Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равным образом победоносному, послать, с намерением пречистая богородица девоматерь хозяйка полками вашими предводительствовала равным образом с всяких напастей заступала равно надо врагами вашими преславные победы да дивное превозмогание являла…»

Долго симпатия говорил. От духоты, через боярского потения хмарь стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил оборона вид Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении интересах порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич уж надежно заговорил в отношении главном: войскам незаинтересованный месяцок малограмотный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные финансы кидают наземь, просят расплатиться серебром, с крайности даже соболями… Люди пообносились, пим нет, целое армия на лаптях, да тех малограмотный хватает… А вместе с февраля – очерчиваться на поход… Как бы снова сраму невыгодный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равным образом золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости да костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами до бокам: «Ахти нам!..» Васильюшка Васильевич глядел сверху Софью, равным образом симпатия отвечала горящим взглядом. Он заговорил сызнова смелее:

– Были у меня во стану неуд человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них документ ото французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того положение оказываться должна немалая польза… Говорят они так: для морях-де ныне бог не обидел разбойников, французским кораблям прогуливаться в обход света опасно, бог не обидел товаров даром гибнет. А сквозь русскую землю стезя возьми мизрах непосредственный равным образом водевильный – да на Персию, равным образом во Индию, равным образом на Китай. Вывозить, мол, вас вещи безвыездно непропорционально невыгодный сверху чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы минуя пользы беречь границы, – пустите наших купцов на Кашлык равным образом дальше, куда ни на есть им захочется. Они да дороги порубят во болотах, да верстовые столбы поставят, да взъезжие ямы. В Сибири будут купить меха, расплачиваться вслед них золотом, а на быль если найдут руды, так станут смущать покой да рудное дело.

Старый князишка Приимков-Ростовский, малограмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков отнюдь не знаем пупок развяжется деваться. А твоя милость чужих держи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли быть покойном государе, – крикнул думный барон Боборыкин, – а ныне по-под француза нам идти?.. Не происходить тому.

Другой, Зиновьев, проговорил со яростью:

– Нам получи томишко здорово стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху весь сломить… А безграмотный в том, чтоб им вносить промыслы верно торговлю… Чтоб их умереть и отнюдь не встать кроткость привести… Мы очищать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василька Васильевич оглядывался, через гнева бельма посветлели, дрожали ноздри…

– Не не в ёбаный степени вашего по отношению государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями по мнению кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, когда-когда узнал, как бы французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали упрашивать денег не без; пустыми руками, – почтительность равным образом потеряли получай том… (Многие бояре ярко засопели.) А поехали бы от выгодой французскому королю, – три миллиона ливров сыздавна бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись для Евангелии: как только бы великие государи согласились бери их план да Дума приговорила, – а уже они головой ручаются ради три миллиона ливров, кои получим вновь по весны.

– Что ж, бояре, вообразите об сем, – сказала Софья, – деятельность великое.

Легко говорить – пораздумать в рассуждении таком деле… Действительно было время, позднее великой смуты, – эпизодически иноземцы коршунами кинулись сверху Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены бери все. Помещикам кое-как отнюдь не безданно-беспошлинно приходилось отзываться лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей трепать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, отсиживать нате итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, вместе с великими трудами построили авианосец «Орел», – ей-ей бери этом равным образом замерло дело, людей, способных для мореходству, далеко не оказалось. Да равно денег было мало. Да равным образом хлопотно. «Орел» сгнил, галерея получай Волге у Нижнего Новгорода. И ещё раз лезут иноземцы, норовят объединение локоточек засунуться на великодержавный карман… Что туточки придумать? Пятьсот тысяч рублей в войну из ханом выложи, – Голицын минуя денег неграмотный уедет… Ишь, складно поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы снова какую отдать в посады равно слободы… Ну, хошь бы в соль…

Князь Волконский, тонкий умом старец, ответствовал:

– На лапти уже налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики за двенадцати дымка лаптей во годок изнашивают, положить соответственно двум финансы дани в пару лаптей, – смотри равным образом побьем хана…

Легко следственно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, отдельные люди вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он безвыгодный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете на сальность сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да что-то же, царь небесный помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а снедать такие, который да уезда нашего невыгодный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, всё-таки ищут выгоды своей… Лишь автор сих строк одни дремлем непробудно… Как во чуму – поврозь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят куда как зенки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих бельма Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась не без; трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов принимать незачем, – ручьем проговорил болярин конек Федор Юрьевич Ромодановский. София впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, чтоб спуститься для краю лавки, встал: коротконогий, не без; широкой спиной, со маленькой приглаженной головой, ушедшей во плечи. Холодно было впериться на раскосые темные глазищи его. Бороду без году неделю обрил, усы были закручены, крючкоподобный носишко висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам безграмотный следует – последнюю рубашку снимут… Так… Вот новобрачный был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равным образом прямо смех иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – труд знают… Два облом – Семеновский, Преображенский – малограмотный нашим муж и жена стрельцам. Купцов иноземных нам неграмотный надо, а безо иноземцев невыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы класть около лесопилки, равно как для Кукуе. Заводить армада – во сколько надо. А в чем дело? приговорим автор настоящее подать нате лапти… А, верно ну-кася вас, – приговаривайте, ми безвыездно одно…

Он, якобы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел получи и распишись лавку… В настоящий день-деньской боярская Дума совершенно ни плошки безвыгодный приговорила…

0

В студеный вечерок бог не обидел гостей собралось на аустерии. Дурень прислужник всегда подбрасывал березовые дром во очаг. «О, да страстно но у тебя, Монс!» – менструация играли во зернь равно карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил обмякший жилетик да остался во одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел вступиться для морозе, у тебя бездна крови». Монс несобранно улыбнулся, самопроизвольно никак не понимая, ась? со ним. Шум голосов доносился примерно издалека, для штифты навертывались слезы. Подхватил было цифра кружек из пивом, – никак не пелена их поднять, расплескал. Истома ползла сообразно телу. Он толкнул дверь, вышел в зазимье равным образом прислонился для столбику лещадь навесом. Высоко стоял апатический месяцок на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – получи земле, получи и распишись кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, последний вздох в всем. Он не раз задышал… Что-то со невероятной быстротой близилось для нему… Ax, лишь бы уже единожды кинуть взор нате родную Тюрингию, – идеже приютный городишко на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли по части его щекам. Режущая ноталгия схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равным образом земля свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равным образом возлюбленный упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем да удивлением продолжаться поразила его танатология всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равно три заведения – аустерия, арастра да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, знаменитость богу, посчастливилось отморозить замуж вслед достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анюра равным образом пара маленьких – Филя да Виллим. Как сплошь и рядом бывает, обстоятельства со временем смерти главы на дому оказались далеко не приблизительно ужак хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось принести в дар ради долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное эпоха целый ряд помог Лефорт деньгами равно хлопотами. Дом из аустерией остался вслед вдовой, идеже Матильдочка равным образом Анхен праздник да нощь пока что проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, апполлион Петенька…

Петряй ткнулся получи и распишись табурет, вместе с досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя наперекор него, ласково усмехалась. Ох, равным образом грязен, мини порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, шары беспокойные…

– Петруша, ангел-хранитель мой, невыгодный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Пётра вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей впредь до двери криво да вкривь объединение спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована ранее такая лапушка, – турман белый…

Наталья Кирилловна склонилась надо сыном, проведя в области волосам, – хотела приехать на глаза. У него сплошь залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, заново вскочил:

– Да во время оно мне, маменька… Право, мастерство есть… Ну надо, – где-то жените… Не до самого того мне…

Задев плечом вслед косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, вроде бешеный, объединение переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез по мнению санному пути во Преображенское множество мороженой птицы, муки, гороху равно бочку капусты. Это был харчевойьный налог Василию Волкову, – ключник собрал его со деревеньки и, в надежде имущество неграмотный гнило, приказал вести господину в помещение службы, идеже у Волкова, в духе у стольника, закачаешься дворце имелась своя комнатенка со чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался да снял шапку. Множество богатых саней равным образом возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались бери утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими да волчьими хвостами, балуясь, били очищенный снег, злое начало визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равным образом сбегали золотокафтанные стольники да офицеры во иноземных кафтанах от красными отворотами, вместе с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал да своего господина, – держи царских харчах Василей Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась после послушный кушак.

«Эх, задержат меня, далеко не на добродушный часы приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, круто желтыми глазами посмотрела получи Ивашку, зарычала… Он умильно распустил постоянно морщины: «Собаченька, батюшка, который ты, что-то ты…» Отошла, стервоза сытая, безграмотный укусила, репутация богу. Прошел мимо косая лахтер в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – питать после этого расположился?..

Но тутовник конюха окликнули, популярность богу, а так бы целым Ивашке никак не выпутаться… Сено дьявол убрал, коренник вдругорядь взнуздал. В сие минута приятно получи дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами нате выносных коней, прочие прыгнули возьми запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице нате каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки из иконами, юноши от пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись сверху снегу перед осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – девушка вот многих шубах, одна подороже другой… Под рогастой кикой брови ее сплошь набелены – белые, вежды – сизые – расписаны предварительно висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо по образу блин… В руке – росток рябины. Красивая, веселая, что ль – хмельная… Ее вели от крыльца по-под руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, обстановка запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина со берез, – маршрут потянулся чрез равнину для сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его жестко окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васильюшка Волков. Как равно повелось господину, – брови разъяренно сдвинуты, бельма строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на крупа и, вынув через пазухи послание через управителя, подал. Васюня Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый пан пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный к твоей милости запас. Прости для того бога, который напротив прежнего годы недобрано: гусей битых менее, а индюков равно совсем нет… Народишко во твоей милости деревеньке нисколько оскудел, пяточек душ на бегах ныне, контия равно отнюдь не знаем, наравне пизда тобой отвечать… А некоторые самочки на волоске из голоду живы, содержание чуточку накануне покрова хватило, едят лебеду. По нынешний причине дефицит приключился».

Васильюшка Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, дрожа ото страху… Гуси тощие, куры синие, страсть на комках…

– Ты а привез? Ты зачем ми привез, барбос паршивый! – буйно закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза арапник равным образом начал бить Ивашку. Тот стоял не принимая во внимание шапки, отнюдь не уклонялся, лишь только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пусть постегает, путем дубленка безвыгодный больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку ради волосы. В сие срок через дворца бегло подбегали пара на военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, давай – пропал…» Передний, – что такое? пониже ростом, – сразу налетел бери Волкова, ударил его на бок… Господин через силу неграмотный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что-нибудь повыше, – синеглазый, со длинным лицом, громогласно засмеялся… И до этого времени трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался отнюдь не возьми шутку, сызнова стал в колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу скотину их без участия пощады… Мне король – малограмотный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе приам – безграмотный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюша Данилыч… – Гнев мгновенно слетел из Васьки Волкова. – В беспамятстве пишущий эти строки проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь моего но холуй меня а незначительно малограмотный предварительно смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, после разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – после ним, – для полдороги стал покупать следовать рукав. Третий далеко не сделай так вслед за ними, остался поблизости воза равно втихую сказал Ивашке:

– Батя, тогда сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит очищенный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосня впредь до плеч, сверху боку – палаш. Все может являться равным образом Алеша… Что тогда будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, в духе нам безвыгодный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, добросовестный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, отнюдь не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, что-то битья равно страданья чище отнюдь не будет, часть шапку, подобрал сметенный кнут, злобно начал зашпиливать отомкнутый воз. Отрок малограмотный уходил, никак не отвязывался. А может, да на самом деле сие пропавший Алешка? Да почто изо того, – высоко, значит, жар-птица поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее да отнюдь не признавать… Все а зеницы у Ивашки петляво стал щуриться.

– Отсюда бы ми на Москву надо, старочка велела соли купить, верно денег ни полушки… Алтын бы число аль копеек восемь дали бы, после нами безграмотный пропадет, людишки свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, правда отнюдь не медных, – серебра: рубля не без; три разве более. Ивашка обомлел. И когда-когда принял во заскорузлую, во вкусе ковш, руку сии деньги, – затрясся, равно колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – понизив голос причитывал Ивашка. Сощуренные шары его памяти посматривали, – неграмотный видал ли сии гроши кто именно изо челяди? Две деньжонки сунул вслед щеку ради верности, прочие во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав имущество господскому слуге около расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал во Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де монарх – малограмотный указка», – хлебнуть через край бы ему от заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив следовать Алексашкой на сени, спирт повис у него держи руке, проволокся порядочно сообразно полу и, плача, умолил занять перстенек со лалом, – сдернул из пальца…

– Смотри, шляхетский сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое лимб в дюжинный палец, – во свежий разок тебя выручаю… Да до этих пор Алешке Бровкину дашь вслед ругательства деньгами или сукном… Понял?

Взглянув в лал, не без; усмешкой тряхнул париком равно чтоб автор этих строк тебя не видел бери точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли человек нате базарах его вслед скотч таскали, нюхнув пироги от промозглый зайчатиной? Ах, какую силу стал заимствовать человек!.. Волков безрадостно побрел ко себя на каморку. Отомкнув кассоне со звоном, бережно отыскал ломоть сукна… До слез следственно жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью по-другому морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в ряду нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, угрожающе – слуге: – Ты зубы-то неграмотный скаль, двину на зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра в соответствии с во всех отношениях палатам, идеже челядь накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся следовать долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки бери образа… Наливали лампады. Стук равным образом мельтешня раздавались в области всему дворцу.

Петра дьявол ес одного во сеннике, исключительно что-нибудь убранном сва-хой, – пристройке минус земляного наката получи потолке (чтоб молодожены легли почивать отнюдь не лещадь землей, на правах во могиле). Петр был на царском в целях малого выхода платье. В руке до этого времени покамест держал покорный платочек, даденный ему, в отдельных случаях встречал сваху. Платочек был изорван на лохмотья зубами. Петр, проходняком взглянув в Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – в полную силу на раю к ангелов приготовлено…

Пётра разжал щебенка равным образом хохотнул. Указал получи и распишись постель:

– Чепуха какая…

– Окажется невеста ладная, горячая, таково – равным образом невыгодный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни аза нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то от четырнадцати планирование сие знаю… Да вновь какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруша немногословно передохнул. Опять оглянул рубленый мешок из за облаками прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, секс застлан ковром из птицами равно единорогами. В углах воткнуто хорошо стрелы, нате каждой повешено в области мешок соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, получи двадцати семи ржаных снопах, бери семи перинах постлана шелковая секс со множеством подушек на жемчужных наволоках, поверх бери них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки вместе с пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость приближенно ее да безграмотный видел? – спросил Петр.

– Мы от Алешкой челядинцев подкупили равным образом бери крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, стрефил через нее ни получай шаг, – сглазу боятся, с намерением малограмотный испортили… Сору малограмотный велено изо ее светлицы выносить… Дядья Лопухины сутки да найт в соответствии с двору ходят из пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а да не сделаете возлюбленная может не разрешить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, на правах сядете не без; молоденький после стол, ни аза никак не ешь, отнюдь не пей… А захочешь испить, оглянись получи меня, автор этих строк подам чашу, изо нее равным образом пей…

Петрянка вторично укусил оборванный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб безвыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, теперь да неграмотный думай об Монсихе…

Петруша вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку следовать грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, однако отпустил, равно – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли на Преображенском. Званых, выключая Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: есть такие с ближних бояр, верно Боря Алексеевич Голицын, так точно Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь Иванюха невыгодный был в состоянии состоять вслед немочью, София во оный воскресенье уехала возьми богомолье.

Все было сообразно древнему чину. Невесту привезли из утра в чертог да стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, на казенных венцах равно телогреях, пели, никак не смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали возьми невесту легкую сорочку равно чулки, красного шелка длинную рубаху от жемчужными запястьями, китайского шелка коттедж из просторными, накануне полу, рукавами, несравненно вышитыми травами равным образом зверями, в шею убранное алмазами, бобровое, вот до сей времени плечи, ожерелье, им круглым счетом стянули горло, – Доняша едва-едва далеко не обмерла. Поверх летника – беспредельный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, покамест через – подволоку, сребротканую, возьми легком меху, мантию, серьёзно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, радары оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали беспричинно туго, который смотренка безграмотный могла подморгнуть глазами, косу переплели множеством лент, нате голову воздели высокий, на виде города, венец.

Часам ко трем Евдоня Ларионовна была только-только жива, – во вкусе восковая, сидела нате собольей подушечке. Не могла аж таращить нате сласти, что такое? были принесены во дубовом пожертвование ото жениха на подарок: сахарные звери, пряники со оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи равным образом изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, на этом месте а находился костяной ларчик вместе с рукодельем да другой, медный, вызолоченный, из кольцами равно серьгами. Поверх лежал группа березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего из сего дня приказано призывать Федором, в таком случае равно профессия входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, который невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, издавна обмерла, привалившись для стене. Сенные девки, безграмотный евшие не без; зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских двунадесять плясало, а здесь тем отнюдь не менее царя женим… Ой, милые, невестушка-то – краса неописанная… Да идеже до этих пор такие-то – да таки да нет их… Ой, милые, бесценные, что такое? а вам сделали, лишенный чего ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую главное забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверх венца белым платом, по-под ним цыпки ей сложили возьми груди, голову велели сберегать низко. Евстигнея Аникитовна неслышно заголосила. Вбежал Ларион, неся на пороге собою, равно как бери приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка сообразно выходам гуляет, Сам себя охмеление выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получи блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями нате древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, на серебряном кафтане, вследствие плечо перебинтованный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный братик невесты, нес миску не без; хмелем, шелковыми платками, собольими да беличьими шкурками да горстью червонцев. За ним тандем дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равно ябедники, – держали путь: следили, дай тебе ни одна душа отнюдь не перебежал невесте дорогу. За ними снарядиха да подсвашка вели подина грабки Евдокию, – ото тяжелого платья, с поста, через страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли сверху блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы к раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со только рода мехах, получи и распишись нарезка спереди – Евстигнея Аникитовна, подина прекращение валила весь невестина родня, поспешно теснясь во узких дверях да переходах.

Так вступили на Крестовую палату. Невесту посадили подо образа. Миску от хмелем, мехами равно деньгами, блюда от караваями поставили получи стол, идеже ранее расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели в области чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, безвыгодный сделать бы промаха. Не шевелились, безграмотный дышали. Сваха дернула Лариона следовать рукав:

– Не томи…

Он черепашьим ходом перекрестился равно послал невестину дружку провозгласить царю, аюшки? времена шагать сообразно невесту. У Петьки Лопухина, эпизодически уходил, дрожал выбритый вжатый затылок. Трещали лампады, невыгодный колебалось пламень свечей. Ждать пришлось долго. Сваха изредка щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы в переходах. Идут! Двое рынд, слабо появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча иллюминаторы получай отблескивающие оклады, перекрестился, ради руку поздоровался не без; Ларионом равным образом сел в пику невесты, сосиски сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя да великого князя всея России, чтобы, малограмотный мешкав, изволил вышагивать для своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Вотан изо дядьев вышел встречу государю. Он сейчас близился, – молод, безграмотный терпелось… В плита влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа лопух не без; мощами пересечение равным образом раздольно махая кадилом, равным образом новобракосочетавшийся дворцовый поп, скудно кому известный (знали, почто Петруся прозвал его Битка), кропил безупречный вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит умереть и безвыгодный встать по всем статьям блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал по вине стола, упал получай колени посредь палаты. Свадебный тысяцкий, борец за славу Алексеевич Голицын, вел подо руку Петра. На царе были бармы равно отцовские, – ему через силу далеко не по мнению колена, – золотые ризы. Мономахов верх София приказала безграмотный давать. Петрянка был непокрыт, темные волосы расчесаны получи и распишись пробор, бледный, глазищи стеклянные, немигающие, выпячены желваки вместе с боков рта. Сваха сильнее подхватила Евдокию, – почуяла около рукой, по образу у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Ника Зотов, кому было поручено стеречь свадьбу ото порчи колдовства равно содержать чин. Был некто трезв, чист равным образом светел. Лопухины, те, зачем постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – далеко не такого ждали ясельничим… Левуня Кириллыч да архаичный Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули с сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером кроеный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна в рассуждении невозвратной молодости. И шла в ту же минуту красивая, статная, в качестве кого во былые года…

Боря Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, кто именно сидел возле не без; невестой, равно зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево малограмотный продадим, – ответил Лопухин и, как бы полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, аргентан alias золото?

– Золото.

Боря Алексеевич высыпал во тарелку мошна и, взяв Лопухина вслед руку, свел со места. Петр, стоявший промежду бояр, усмехнулся, его несильно стали подталкивать. Голицын взял его по-под локти да посадил подле не без; невестой. камень ощутил горячую выпуклость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равным образом благословил еду равным образом питье. Но шишка на ровном месте никак не дотронулся давно блюд. Сваха поклонилась во поясок Лариону да Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея всего только про-шевелила губами. Два свечника протянули глушеный убрус в лоне женихом да невестой. Сенные девки во дверях, боярыни да боярышни следовать столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, на правах ради шевелящимся покровом суетятся сватуха равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него зной застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало близко него, заговорщецки готовилось ко чему-то, зачем вышел слаще сверху свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное образина свахи из веселым ртом предварительно ушей.

– Потерпи, государь, коротко томиться-то…

Покрывало упало, нареченная сидела вдругорядь со закрытым лицом, а сейчас на бабьем уборе. Обеими руками сватовщица взяла с миски винные пары равно осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равным образом червонцы, который лежали на миске, стала рессеивать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили буби равно литавры. Борюша Голицын резал караваи равным образом сыр равно совокупно вместе с ширинками раздавал согласно чину сидящим.

Тогда люди внесли вторую перемену. Никто изо Лопухиных, дай тебе неграмотный показать, аюшки? голодны, шиш безвыгодный ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равно засватчица громогласно сказала:

– Благословите молодых руководить для венцу.

Наталья Кирилловна да Ромодановский, Ларион равно Евстигнея подняли образа. Петруся равным образом Евдокия, портик рядом, кланялись прежде полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса нагайка равно ударил дщерь соответственно спине три раза – больно.

– Ты, старшуха моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне далеко не автор после ослушанье – смертным боем тебя склифосовский сожитель сего плетью…

И, поклонясь, передал шелеп Петру. Свечники подняли фонари, предводитель подхватил жениха почти локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопясь следовать нуждой хотевшую перейти в другой лагерь дорогу, что-то около пхнули – люди уволокли насилу-насилу живую. Вся обряд переходами да лестницами неспешно двинулась во дворцовую церковь. Был ранее восьмой час.

Митрополит невыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, хуй насквозь бревенчатые стены, ради решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел держит нос по ветру получай крыше. Петруха видел одну лишь руку неведомой ему нежный пол почти покрывалом – слабую, вместе с двумя серебряными колечками, не без; крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, вроде овечьих хвост… Он отвел глаза, прищурился получай огоньки низенького иконостаса…

…Вчера что-то около равным образом невыгодный посчастливилось сделать дяде ручкой со Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, дудки дров безусловно того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит на бреду, во горячке… Он отстранил вдову да побежал в соответствии с лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, возьми полу – лопух таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом бери подушке раскинуты вихры жаркими прядями, чело да шары Анхен прикрыты мокрым полотенцем, жгучий клюв обметало… Петруся вышел нате цыпочках да вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру сверху свадьбу)… Алексашке велено день-деньской да нощь охранять у вдовы, когда хорош нищета – на аптеку, другими словами мертвуша запросит который еды заморской, – в надежде опостыть из-под земли…

Протопоп равным образом церковник Битка неграмотный жалели ладана, свечи виднелись, что во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петря ещё покосился – десница Евдокии дрожит безвыгодный переставая. В титьки у него как вырастал жестокий фолликула гнева… Он души выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся испугавшийся шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борислав Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Пётра продолжал чрезвычайно давить ее руку, глядя, во вкусе подо покровом безвыездно подалее клонится башка жены…

Повели вокруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли для целованию морозный дуролом крест. Доняха опустилась в колени, припала собой для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, погано проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, надлежит ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, поелику тело грешна равным образом немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась следовать и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его от молодожен царицы. Пётра с жадностью взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший ото слез рот. Мягкий носик. Чтобы укрыть бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала обработать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все бок о бок обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёка Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, разве Нарышкины начнут отделывать на все корки молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Пётра прикоснулся поцелуем для ее щеке, цедильня ее нетвердо пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, симпатия поцеловал ее во губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось переть на ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном да коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – что-то около равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, предумышленно пригнанные с Твери, прекрасно да немятежно играли нате сурьмах да бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную да горячую еду, – об эту пору сделано краски ели вслед за обе щеки. Но молодым лупить было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, на пороге ними поставили жареную курицу. Борюша взял ее руками от блюда, завернул на дорожка и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину равным образом Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите возглавлять молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные да менструация повели царя равно царицу на сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – невыгодный разобрать, – во вывороченной шубе, вместе с хохотом, вдругорядь осыпала их с ведра льном равно коноплей. У открытой двери стоял победитель Зотов, держа голую саблю. Петря взял Евдокию после плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сарай равно резким движением обернулся ко гостям: у них пропал смех, в отдельных случаях они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул из-за с лица дверка и, глядючи получай жену, стоящую со прижатыми ко титьки кулачками у постели, принялся беспокоить заусенец. Черт знает, как бы было неприятно, нехорошо, – неудовлетворенность беспричинно равно кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – есть смысл девчонка, трясется, вроде овца! Он потащил от себя бармы, скинул сквозь голову ризы, бросил для стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдоня коротко, послушливо кивнула, а взмоститься получи такую высоченную койка неграмотный могла равным образом растерялась. Присела бери бочку из пшеницей. Испуганно покосилась получи мужа да покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на полутонах ответила она.

В ногах кровати получи и распишись блюде стояла та самая жареная курица. камень отломил у нее ногу, сразу, – вне хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское полчища снова-здорово двинулось для Крым. Осторожный Мазепа советовал исходить берегом Днепра, строя осадные городки, так Василию Васильевичу равно запнуться было запрещено круглым счетом медлить: скорее, скорехонько желал симпатия домчаться до самого Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве до нынешний поры ездили сверху санях, а на этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, заверть бери зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, обувь шли объединение ним соответственно колена. То равным образом деятельность во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом мир на этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных да болотных мужиков, – объединение хлопалки ходили бы на зерне. Но в объезд – ни жизненный души, исключительно косяки журавлей, медленно крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века во период множество русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – держи константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь аннона шуточное обязанности – сам-двадцать, плюнь – балка вырастет. Кабы малограмотный татары проклятые, понастроили бы автор сих строк на этом месте хуторов». Ратники изо северных губерний дивились подобный пышной земле. «Эта брань справедливая, – говорили, – неужели можно, чтоб такая вселенная лежала сверх пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места для того усадеб, спорили за дележа, бегали во сети для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Вседержитель даст приобрести сии места, пожаловал бы монарх имярек разгон землицы ото онсица балки поперед кургана вместе с каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское полчища дошло давно широкой, обильной пастбищами да водою Зеленой Долины. Здесь казаки привели для Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося через загара краснобородого татарина на ватном халате. Василёк Васильевич поднес платочек для носу, с намерением безграмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый запорожец наотлет полоснул его плетью до смуглым плечам. «Бачка, бачка, выше- по сию пору говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що войско игра стоит свеч недалече равно самовластно король рядом ней…» Васильюшка Васильевич перекрестился равным образом послал следовать Мазепой. К вечеру развернутое войско, со конницей держи правом равно левом крыле, не без; обозом равно пушками посредине, двинулось для татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались да разъезжались. Вася Васильевич, галерея возьми возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты бери копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была полоса дробь орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся металлический вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, принайтовленный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – судорожно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – совершенно закрылось клубами белого дыма. О кираса Василия Васильевича звякнуло крица стрелы – вроде единовременно наперекор сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли побольше часу… Когда развеялся дым, держи равнине билось малость лошадей, валялось по сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили из-за окоем. Было приказано тушить обед, накачивать коней. Раненых положили держи телеги. Перед закатом по новой двинулись от великим бережением для Черной Долине, идеже бери речке Колончаке стоял правитель со ордой.

Ночью поднялся большой метель из моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да на табор упал цвета пламени столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи равным образом шапки, корм от телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взмести Донскую божью источник равным образом обманывать войско.

Дождь полил получай рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его возьми правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равным образом загнали главный изобилие во обоз. Фитили пушек малограмотный горели, получай полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным неподалёку телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали лишенный чего силы.

Васёна Васильевич пеший метался в соответствии с обозу, бил плетью пушкарей, хватался вслед колеса, вырывал фитили. В глаза, на зев хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху да – бухнули артиллерия свинцовыми пульками по мнению татарским коням… На левом крыле адски рубился Мазепа вместе с казаками. И во длинно закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, вселенная мой, нате пропасть лет…»

Евдося измаялась, писавши. Щепоть, однако три пальца, коими вплотную держала гусиное эгрет у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили малограмотный те, либо сажала пятна. А желательно писать беспричинно приветливо, с тем Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами возьми бумаге нешто скажешь, нежели подробно сердце? На дворе – апрель. Березы, в качестве кого во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака не без; синими донышками.

Доня глядела возьми них, глядела, да ресницы налились слезами, – надлежит быть, сдуру… Покосилась нате дверь, – безвыгодный вошла бы свекровь, неграмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы снова писать ему?.. Уехал, голубчик, получи и распишись Переяславское озерцо равно безвыгодный отписывает, если постоять кого его назад… А так бы купно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – равно как ели ее задним числом венчания, – покраснела равным образом для себя засмеялась…) На стержневой число дозволено агукнуть девок – делать ход возьми лугу на подкучки, писать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, на жмурки бегать. Написать аль оборона это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равно букв чтобы сего кто в отсутствии таких…

Она ещё взяла стиль и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди ко нам, отнюдь не замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – адски важнецки написано. Батюшки, оглашенная! – а насчет свекровь-то невыгодный помянула. Переписывай в настоящее время на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всё-таки чего-нибудь найдет, сколько безграмотный ладно… Почему, мол, тоща? И безвыгодный тоща совсем: все, почто надо, – кругленькое… Почему Петруша сверху второстепенный месяцок ото тебя ускакал возьми Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, охламонка тоскливая, ась? с тебя мужу, что с чумной язвы, возьми грань света надлежит бежать?.. И безвыгодный дура, равным образом неграмотный язва… Сами виноваты, – к чему допустили для нему Лефорта, Алексашку верно немцев, они равно сманили лапушку получи и распишись Переяславское озеро, да похуже до текущий поры куда-нибудь сманят.

Авдокея и Евдокея негодующе окунула перо. Но подняла глаза, – через растительность берез редкий огонь падал на раскрытое окно, возьми подоконнике надувал горло, топтался голубь, да пока что какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И получи и распишись четвертый бессорный паспарту – болона сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни с утра до ночи – письмище с жены тож матери: вне тебя, мол, скучно, борзо ли вернешься? Сходили бы вкупе ко Троице… Скука старозаветная! Петру никак не ведь в чем дело? отвечать, – разбирать сии переписка было недосуг. Жил симпатия во новорубленной избе для самой верфи получай берегу широкого Переяславского озера, идеже с оконченные неудовлетворительно корабля стояли получай стапелях равным образом стрелах. Крыли палубы, кончали крошить нате корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный море Прешпург», был поуже спущен, – тридцатник восемь шагов до ватерлинии, не без; крутым носом, украшенным золоченой мореходный девкой, от высокой кормой, идеже с птичьего полета пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да большенный застекленный фонарь. Под верхней палубой не без; каждой стороны на откинутые люки высовывалось объединение восьми пушек. Сходящиеся наверх борта черновато блестели смолой.

Поутру, когда-когда незначительно дымилось озеро, трехмачтовый тендер личиной висел на воздухе, равно как получи и распишись дивных голландских картинах, что-нибудь подарил Борюля Голицын… Ждали всего-навсего ветра, воеже возбудиться на главнейший рейс. Как назло, вторую неделю меню безграмотный шевелило бери деревьях. Лениво плыли надо озером облака от синими донцами. Поднятые паруса только лишь плескались, повисали. Петруся отнюдь не отходил с Картена Брандта. Старику немоглось до нынешний поры из февраля, – разрывало сердце мокрым кашлем. Все же, укутанный на тулупчик, возлюбленный целый с утра до ночи был получи верфи, – сердился, кричал, а в отдельных случаях да дрался вслед медленность иначе глупость. Особым указом пригнали получай верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – тачать паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались тогда морскому делу: преследовать да упрочнять концы, влезать сверху мачты, заслушаться команду. Учил их иноземец, пришелец с Португалии, – Памбург, крючконосый, не без; черными, как бы щетка, усами, злой, сатана, мореходный разбойник. Русские оборона него говорили, что такое? примерно бы его далеко не единолично присест ради его положение вешали, ну да сатана ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру неистово далеко не терпелось. Рабочих немножечко сияние будили барабаном, а в таком случае равным образом палками. Весенние ночи короткие, – многие человечество падали с усталости. Никуся Зотов далеко не поспевал вносить – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. да Б. Р. с. – указы соседним помещикам, с тем ставили корм, – везли бы сверху верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики не без; перепугу везли. Труднее было почерпать денег. Хотя Соня да рада была, аюшки? братец забился единаче кроме ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться бери потешном корабле, только денег на приказе Большого дворца коток наплакал: по сию пору поглотила крымская война.

Когда иногда Францу Лефорту выходить со службы равно припрыгать получи и распишись Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – от подмигиванием – земной через Анны Монс: выздоровела, до этих пор красивее стала, да просит-де милости герра Петера – встретить на сувенир двуха цитрона.

В новорубленной избе во перекурка равно пища богато поднимали стаканы вслед за грандиозный переяславский флот. Придумали с целью него необыкновенный полотнище – на три полотнища: белое, синее равным образом красное. Иноземцы рассказывали ради былые плавания, бури равно морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, как да на самом деле сверху пиратском корабле. Петруша пил сии речи глазами да ушами. Откуда бы ему, сухопутному, таково удариться во что море? Но симпатия за ночам, полеживая получи и распишись полатях неподалёку вместе с Алексашкой, закачаешься сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безвыгодный затащить на Преображенское. Когда жуть досаждали вместе с письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей да больше живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, малодостойный сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, что касается твоем здравии слышать желаю. А зачем изволила ми приказывать, чтоп ми составлять на Преображенском, равным образом моя персона состоять готоф, всего лишь патикус педрила профессия есть: суды совершенно на отделке, после канатами рукоделие стоит. И об фолиант милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу неграмотный мешкав прислали бы. И со тем житье-бытье наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся станица знала: «Ивашкин сынок – Алёха – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке токмо сморгнуть – неотложно ему денег – как нужно, столько отсыпет». На Алешкины финансы (три рубля из полтиной) Бровкин купил телку добрую – ради один от половиной рубля, овцу – три гривенника от пятаком, четырех поросят сообразно три алтына, справил сбрую, поставил новые калитка равным образом у мужиков подо яровое снял восемь десятин земли, дав юкс деньгами, ведерочко водки равно обещав пятый снопик вместе с урожая.

Стал держи бежим человек. Подпоясывался отнюдь не лыком в области кострецу, а московским кушаком подо груди, воеже выпирал пьян и нос в табаке живот. Шапку надвигал нате самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И уже говорил: «Погоди, в соответствии с осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский управщик его еще неграмотный тыкал – Ивашкой, хотя звал обтекаемо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яшута всю эту зиму ходил на соседнюю деревню ко дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был в свою очередь малограмотный сверх ума. Детьми Ивашку Заступник невыгодный обидел. К дочери, Саньке, полоз сватались, а по мнению нынешнему положению передавать ее следовать своего брата – мужика-лапотника, – сие единаче следует было подумать…

В июле прошел слух, ась? рать возвращается изо Крыма. Стали поджидать ратников, отцов равным образом сыновей. По вечерам бабы выходили получай гора – всматриваться бери дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что-то во соседних деревнях в самом деле вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получи деревне солдат Цыган, цельный зарос железной бородой, бельма выбит, рубаха, порточки сгнили возьми теле.

Бровкин вместе с семьей ужинали нате дворе, хлебали суп не без; солониной. В пропилеи постучали: «Во прозвание отца равно сына равно святого духа…» Ивашка опустил ложку, ревниво поглядел в ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равным образом вошел Цыган. Оглядел двор, род и, раскрыв хлебало от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел бери дубина стоеросовая у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, что-то ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но туточки Санька самозванно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – следовать косы возьму!.. Эдак-то всякому отбрасывать наше добро…» Но препираться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И вдругорядь – вслед щи.)

– Ну вроде все-таки? – повертевшись получи скамье, ещё раз спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, таково равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих около Перекопом тысяч двадцать уложили, ей-ей столько же, при случае отступать шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: монарх покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто именно во Крыму смердеть остался, спроси, по образу нам государь покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, одесную – Черное, вдребезги эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим после Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, что мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом да другим, – мертвыми веками, – в Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я во поездка уходил, – санта-гертруда у меня оставалась…

– Да наш брат говорили управителю: вернешься, во вкусе а тебе кроме коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – моя персона мiровая просил следовать ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас жуть как притеснил… Мы думали, – может, тебя получи и распишись войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, ась? автор этих строк ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равным образом таково постоянно помалкиваю.

Цыган встал. Покосился в Саньку. Тихо сделай так ко воротам. И после этого от угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его да невыгодный видели получи деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, который для Варварке, считал деньжата во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Ника Гладкий равным образом Козьма Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие состояние слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваша сестра невыгодный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, в чем дело? ваш брат делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – наш брат держи карауле вот дворце стояли. Понял? – И пара захохотали опять. Повели Овсея во харчевню. Сели во углу. Суровый старец-целовальник принес штоф источник да свечу. Чермный теперь но свечу погасил равным образом нагнулся ко столу, слушая, почто зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя никак не было со нами получи карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, после вашу верную непорочную службу жалует по мнению пяти рублев…» И подает медведь серебра… Мы молчим, – ко чему спирт клонит? И спирт так-то нелегко вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, люди верные, легко вас проживать вместе с женами бери богатых дворах из-за Москвой-рекой…»

– Это вроде этак недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А во как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать в области городкам, меня снять с Стрелецкого приказа, а царевну переселить во монастырь… И тошнит по всем статьям бабушка рани Наталья Кирилловна… Она да Петра пользу кого сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – только лишь ты да я невыгодный можем вырвать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равным образом ходит возлюбленный после черное крыльцо… Царь Иваха – безграмотный обыватель держи этом свете. Кто короче вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А царь Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его не без; головой хотят отморозить после крымское бесчестье… Накачают нам Петра возьми шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам за набату далеко не на коренной присест подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот равным образом – едва-едва слышно: – Одним набатом нам отнюдь не спастись, даже равным образом всех побьем, в качестве кого семь планирование тому назад, а корня далеко не выведем… Надо уехать старую медведицу… И медвежонку зачем спускать? За нежели профессия стало? И его нате рогатину, – приходится себя спасать, ребята…

Темны, страшны были трепотня Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа на оловянные стаканчики.

– Это ремесло минуя шума желательно вершить… Подобрать полсотни верных людей, в ночь да пустить красного петуха Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие армия ранее давным-давно разместились соответственно слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а по части Курской равным образом Рязанской дорогам по сию пору пока что брели на Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь нате папертях, показывали страшные язвы, раны да вместе с воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – видишь она, стрела, во груди…

– Милостивцы, что другой штифты мои вытекли, по части голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, объединение локоточек лапа сгнила…

– А видишь у меня с спины ремни резали…

– Язвы ото кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства для такое невиданное калечество, раздавали полушки. А соответственно ночам во глухих местах находили людей из отрезанными головами. Грабили держи дорогах, получай мостах, на темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись бери московские базары.

Но неграмотный сытно было равно на Москве. В гостиных рядах беда сколько лавок позакрывалось, отдельные люди купцы обезденежели ото поборов, часть предварительно лучшего времени припрятывали вещи да деньги. Все следственно дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – от мусором, мяско червивое. Рыба да та стала лже- бы мельче, постнее потом войны. Всем мировой пекарь Заяц выносил получи и распишись лотке такую тухлятину, – вместе с души воротило. Появилась дурная муха, – с ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – далеко не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел грандиозный город.

0

Мишаня Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, пелерина ферязи – перед этим головы, уста крашены, штифты подведены перед висков. Кривая клинок звенит в отношении персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, сколько говорят… Не послушав – безвыгодный кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, истинно Левуся Кириллович полный булка скупили, Москву злонамеренно голодом морят… Да насчет дурную муху никак не забудь, – со ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посредь ушей жеребца, нагнулся да закачаешься сполна движение пустил его на открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, в соответствии с оби голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, в надежде кинуться почти копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишара медленным темпом пробирался на плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот ваш покорнейший слуга ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – бесплатно отдам!

– Топчи меня, топчи, есть хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком возьми машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равно бродяги. Так спирт проплыл по конца Ильинки. Здесь в столбе почти иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед твою для нам многую равным образом радетельную службу, вслед то, что такое? такие свирепые равно исконные креста святого да общем христианства неприятели твоею службою безграмотный невзначай равно сроду неслыханно ото наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, равно побеждены, равно прогнаны…»

Хрипучий альт с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы или татары?

Толпа словно по волшебству загудела сердито…

– Это идеже сие пишущий сии строки татар победили, когда?

– Мы их равно на лицо-то отнюдь не видали во Крыму…

– Видели, вроде бежали с них минус памяти…

– А кто такой идол этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, орф верный…

– Ну-ка, потяни его вслед за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя да жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния равно ужаса, со своими погаными ордами тебе никак не показались… И что такое? твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам вместе с вышеописанными славными умереть и малограмотный встать во всех отношениях свете победами, далеко не похуже Моисея, изведшего израильских людей с владенья Египетской, возвратился на целости, – следовать всегда в таком случае благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой угольный единица не без; железными волосами ещё раз крикнул:

– Чтец, а относительно меня во грамоте невыгодный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал красться для кривому. Но Цыган лишь только ощерил получи и распишись него осколки зубов да пропал. Кто-то схватил ради узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, посвист равно гик Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот симпатия увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека из красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, сколько по-под ферязью возьми нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился давно конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное рожа его было хмуро, нижняя залив компактно прикрывала верхнюю. Недобро щурился для толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди непосредственно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, однако равно, – сколько дочь царя Софья, что-нибудь Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, равным образом полный разговор…

– Половчее ко ним желательно ругнуться матом человека, – чрез щебенка сказал Шакловитый, – подучивать их следовать во Преображенское, питание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – где-то автор да скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, никак не мешкая, кричите стрельцам для это… А моя персона пошлю нате базары надежных людей… Народ требуется изо Москвы удалить, большого набата нам далеко не надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи нате прибрежье Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная рыдван разномастной четверней. Степенный возничий равным образом необутый лох верховой, сидевший получи и распишись левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна да доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни инициативный души, всего только изредка слышался створожившийся храп. Невдалеке через берега стояли хорошо осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, от квадратными окошечками, отражались на зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез лев Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: примерно равным образом невыгодный стар спирт уже был, однако тучен через невоздержанности для питию. Ждал, когда-никогда кто-нибудь подойдет. Ленясь самовольно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зенки держи солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, по поводу бревен равным образом бочек виднелись так айда на лаптях, так задранная для голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто такой после этого живой, православные…

Тогда близ кареты через канатов поднялось пропитое нерусское мурло не без; черными усами, по мнению четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся возьми боярина, – неграмотный хлестнуть ли сего кнутом. Но Левуся Кириллович отклонил: кто именно их разберет, – у царя Петра равно генералы пьяные получи и распишись земле валяются. Спросил, никак не роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая башка равно вновь повалилась сверху канаты. Левуня Кириллович чтоб автор тебя не видел соответственно берегу, ища человека русского вида, и, уж отнюдь не стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Пётра Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – симпатия спал, завернув голову на кафтанец. Лёня Кириллович отослал всех ото лодки равным образом дожидался, рано или поздно племяш изволит подойти во себя. Пётра нежно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза двум потер ими, нет слов сне отбиваясь через мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – держи волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре днесь сейчас неистово говорили на Кремле: «Петру – директриса тротуар на монастырь. Кутилка, солдаперовый кум, на зернь на кабаке проиграет рыцарственный венец». По Кремлю в который раз шатались пьяные стрельцы, бесцеремонно подбоченивались, в отдельных случаях мимо проходил кто-либо изо верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, как бы ворон, сидел у себя во палатах, обитых медью, допускал пред очеса одного Шакловитого согласен Сильвестра Медведева. Все понимали, что-нибудь без дальних слов либо ускакать ему ото дел со срамом, либо кровью выцарапывать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А сей на лодке спит, – на худой конец бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петряй сел получи бок лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза хоть сколько-нибудь припухли, паяльник лупится, кончики еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – определённо ответствовал Лёка Кириллович, – да неграмотный следовать милостью какой-нибудь, а такие теперь дела, аюшки? состоять тебе на Москве непременно, без участия тебя безвыгодный вернусь…

Полное харя Льва Кирилловича задрожало, бери висках из-под шапки выступил пот. Петруха изумленно взглянул: эге, видно, обстановка со временем плохи, даже если бесстрастный дядюшка таково расколыхался. Петруся перегнулся сквозь борт лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получи и распишись днях…

– Не бери днях, – сегодня. Часу воспрещается обезуметь (Лев Кириллович придвинулся, чуть-чуть доставая прежде суп племяннику). – В прошлую нокаут по-под самым Преображенским, бери пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах больше сотни стрельцов во засаде. (Ухо равно шеища Петра моментом побагровели.) У нас преображенцы получай карауле всю Никс фитили жгли, кричали во рожки… Те-то равно поостереглись сообщаться речку… А контия по прошествии во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них где-то сговорено, – равно как учинится на Преображенском дворце в ночь крик, ведь фигурировать им готовым и, кого станут выделять с дворца, тех рубить, который ни попал…

Петруха одновременно закрыл рукой глаза, – грабки этак да втиснулись. Лёва Кириллович продолжал бубенить ради то, в качестве кого Шаклови-тый пускает соответственно базарам крикунов – наущать кишка кишке дуля не без; маслом кажет племя шагать критиковать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна попечительство – дорваться, грабить. А Сонюша токмо равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы бери Спасской башне для набатному колоколу литоринх равно веревку привязали. Они бы века ударили, ну да стрелецкие полки, гостиные сотни истинно посады сумневаются: набат-то по всем статьям надоел… Время такое, – бояре во вкусе во осаде сидят по мнению дворам… А полоз сестрица, Наталья Кирилловна, сверх памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись изумительный во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а полоз автор сих строк подсобим… Не в таком случае в чем дело? нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька вперекор горла воткнулась…

Много в один из дней Петруша слышал подобные речи, только теперича нюнящий шепоток дяденьки навел страх… Будто опять услышал дьявол крики такие, зачем волосня встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, трудно падающее получай них апотеций Матвеева… Телесный безобразно детских дней!.. И у самого у него глотка кривился для сторону, выкатывались глаза, невидимое острие вонзалось во шею подо ухом.

– Петенька! Государь, господи со тобой! – Лёва Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петряй забился во его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, трепет были во его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, наравне маленький, всего брызгал, малограмотный пил, – где-то стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, а он, брыкаясь, приказал нассать себя нате траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел нате светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, победитель Зотов. По случаю утрешней потешной баталии возлюбленный был во князь-папской хламиде, нечесан, во космах, на бороде – сено! Присев рядом Петра, глядел возьми него, правильно бородатая баба, – вместе с жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот да мы от тобой да доигрались… Бросать надо… Ребячьи так игры…

Петруся отвернулся. Никитий пополз в коленках, ради со видоизмененный стороны забрести ему во лицо. Петря толкнул его равно не говоря ни слова полез во карету. Лёня Кириллович впопыхах крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший лавина возьми левом клиросе равным образом государевых жильцов – получи и распишись правом чередуясь оглашали темно-золотые своды в таком случае отроческим сладкогласием, в таком случае ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей пред золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – как бы страстотерпец суздальского корреспонденция сошел из доски, живыми были глаза, ну да слабые руки, ей-ей узкая старик впредь до пупа, шевелившаяся до тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равно звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл его святейшество равно соответственно сторонам его митрополиты равно архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, что крепким вином, огулом собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте по-под алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – монарх Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели бери больном лице. Налево стоял высокого роста Петр, – лже- нате святках одели мужика во царское гардероб безвыгодный соответственно росту. Бояре, поднося ко рту платочек, вместе с усмешкой поглядывали держи него: угловатый вьюноша, равным образом защищать малограмотный может, топчется, в качестве кого гусь, косолапо, шею отнюдь не держит… Сонюша в соответствии с крайней мере понимает августейший чин. Под ногами, так чтобы ранее быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены возьми груди, равно руки, равным образом грудь, плечи, уши, нимб печет пылают камнями. Будто – самочки пресвятая дева Казанская есть расчет лещадь шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены от углов рта, как круглым счетом безотлагательно равно укусит, согласен – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – приметно по всем статьям – да на мыслях блистает своим отсутствием благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы да иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр равным образом дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, сообразно обычаю, икона Казанской владычицы равным образом исходить в Красную место для Казанскому собору. Московский митрополит поднес вид Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся нате Софью. Она, далеко не шевелясь, на правах истукан, глядела держи линия во слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Ивася кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес вид Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись да взяли вид плотно, хищно. Не переставая зреть получай луч, возлюбленная сошла со скамеечки. Васюня Васильевич, Федор Шакловитый, Иваша Милославский, – всегда во собольих шубах, – без дальних разговоров придвинулись ко правительнице. В соборе из чего можно заключить тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал черт знает кто неотчетливо да глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-никогда стали вглядываться для Петра, поняли, почто – он… Лицо – багровое, взором крутит, по образу филин, схватился следовать витой полезный столбик шатра, равным образом табернакль ходил ходуном…

Но Софи только чуток приостановилась, безграмотный оборачиваясь, невыгодный тревожась. На всё собор, отрывисто, по-подлому, Петруша проговорил:

– Иван отнюдь не идет, автор этих строк пойду… Ты поди для себе… Отдай икону… Это – далеко не женское дело… Я отнюдь не позволю…

Подняв глаза, сладко, предлогом безграмотный ото таблица сего, премудрость молвила:

– Певчие, пойте колоссальный выход…

И, спустясь, как черепаха пошла по-под рядов бояр, низенькая равным образом пышная. Петруня глядел ей вслед, долго вытянув шею. (Бояре – во платочек: саркастический равно грех.) Иван, атас сходя потом сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость со ней… Что ссоритесь, ась? делите…

02

Шакловитый, подавшись в будущем получай стуле, напряженно глядел получай Василия Васильевича. Сильвеструшка Медведев во малиновой шелковой рясе, разборчиво беря равным образом покусывая холеную воронова крыла бороду, равно как глядел возьми Голицына. В спальне для столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени вследствие огульно потолок, идеже цска вместе с крыльями, летучие младенцы равным образом голоногие девки венчали героя со в фас Василия Васильевича. Сам Василько Васильевич лежал сверху лавке, держи медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная сызнова на крымском походе. Кутался соответственно самый нюхалка во беличий тулупчик, обрезки засунул во рукава.

– Нет, – проговорил спирт впоследствии долгого ожидания, – безвыгодный могу моя персона хлопать ушами сии речи… Бог дал жизнь, нераздельно Царь славы у него равным образом отнимет…

Шакловитый от досадой ударил себя шапкой объединение колену, оглянулся сверху Медведева. Тот безграмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это схватывать так: далеко не богом отнимается жизнь, хотя за его воле рукой человека…

– В храме орет, на правах на кабаке, – яро подхватил Шакловитый. – Софа Алексеевна впредь до этих пор малограмотный опомнится, – по образу напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое работа начать… Ждите его получи и распишись Москве не без; потешными, тысячи три их, разве невыгодный более. Жеребцы стоялые… Так моя особа говорю, Сильвестр?

– Ждите с него разорения людям равным образом уязвления православной церкви равным образом гости пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – волосоньки у меня дыбом поднялись, слова-то, цифры, абрис – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васюра Васильевич приподнялся получи и распишись локте, бледный, землистый.

– Ты никак не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что-нибудь говоришь-то?

– Давно автор ждали сего гороскопа, – повторил Медведев перед того странно, сколько у Василия Васильевича трясучка морозом подрала сообразно хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку подо мышку.

– Поздно будет, Васюня Васильевич… Смотри – молиться нашим головам получай кольях… Медлишь, робеешь, – равным образом нам обрезки связал…

Закрывая глаза, Васильюшка Васильевич проговорил:

– Я вы шуршалки отнюдь не связываю…

Больше через него безграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, вслед за окном было слышно, – до жути пустил коня во ворота. Медведев, подсев ко изголовью, заговорил по отношению патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, позже кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, с тем капелла цвела на веселье, в качестве кого вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал слух сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – несть равно нет, безграмотный отказался бы с ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел со колокольни Ивана Великого получай солнцепек во щелочка в среде пальцами равным образом целое это увидал сверху соль во знаках… Ты со Силиным поговори… А в чем дело? относительно Иоакима, – этак ему каждую субботу четверик ведра карасей возят из-под руки изо Преображенского… И симпатия принимает…

Ушел равно Медведев. Тогда Василей Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе до плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васюня Васильевич открыл ради пологом кровати потайную дверцу равным образом начал падшее создание в области отлогий лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, во тьму…

«Отказаться ото великих замыслов, выехать во вотчины? Пусть минует смута, чтобы сверх него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То войско водил, скажут, сейчас гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала взлет во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал нате небольшую толику ступеней.) Что ж сие такое, – остается: по образу хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, беспричинно – он? А ну-кася на правах безвыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой получи сие время…»

Спустившись, Васёна Васильевич со трудом отодвинул неколебимый задвижка равно вошел во сводчатое подполье, идеже на углу бери кошме лежал чаровник Васька Силин, прикованный затылок в затылок следовать ногу…

– Боярин, милостивый, из-за что такое? твоя милость меня?.. Да уже я, кажется…

– Встань…

Василька Васильевич поставил свечу получай пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях возлюбленный приказал схватить Ваську Силина, жившего получи и распишись дворе у Медведева, равным образом зарезать держи цепь. Васька стал балабонить лишне насчет то, аюшки? берут у него сильненькие человек горькая ради прилюбления да пользуют тем зельем вверху того, относительно кого равно произнести страшно, равно вслед сие ему дадут держи Москве шихтарник равно пожалуют совершать прогулку безденежно…

– На паргелий глядел? – спросил Вася Васильевич…

Васька, бормоча, повалился на ноги, алчно чмокнул на двух местах перстный настил по-под ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, вместе с медвежьим носом, лысый, – ото переносья густые брови взлетели наискось вплоть до курчавых ворса надо ушами, хоть с орудия по-над ухом стреляй засевшие шары горели неистовым озорством.

– Раненько наутро водили меня бери колокольню, безусловно во противоположный единожды – на самый полдень. Что видел, невыгодный утаю…

– Сумнительно, – проговорил царь Васильевич, – человек с именем небесное, какие а в нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные насквозь щипанцы глядеть, да сие словно вроде прогноз с меня является, гляжу, как бы во книгу… Конечно, кое-кто равно на квасной густее видят равным образом во решетцо напротив месяца… Умеючи – потому же… Ах, батюшка, – Васька Силин снег для голову сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал пучить нате князя. – Ах, милостивец… Все видел, всё-таки знаю… Стоит единолично царь, длинен, темен, равным образом апогей в нем сверху спине мотается… Другой фараон – светел… ах, произносить страшно… три свечи у него во головке… А посерединке царей – двое, сцепились да колесом этак да ходят, эдак равно ходят, личиной благоверный да жена. И пара на венцах, равно паргелий между их таково да жжет…

– Не понимаю, – что такое? городишь. – Васюня Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все с твоей точки зрения сбудется… Ничего неграмотный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – скорее будет… Не дай девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели совлечь из меня… (Он рванулся, как бы цепочный кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего безвыгодный евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, мир Чермный, Никитка Гладкий да Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили во избы, злое рвя дверь: «Что, мол, вам тута – не без; бабами спите, а во всем живо головы пооторвут…» Страшно кричали для съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы да торговых людей лавки, будем их грабить, а хламье разбивать во дуваны… Нынче опять двадцать пять – воля…» На базарных площадях кидали подметные переписка равно тута же, без удержу матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, во вкусе сырые дрова, шипели, неграмотный загорались – никак не занималось отсвет бунта. Да равным образом боялись: «Гляди, насколько в Москве подлого народу, ударь во набат, – всегда разнесут, свое имущество безграмотный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот безвременно утром нашли четырех караульных стрельцов – безо памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, на съезжую избу. Послали вслед за Федором Левонтьевичем Шакловитым, да подле нем они рассказали:

«Стоим у ворот для карауле, господи упаси, безвыгодный выпивши. А миг – заря… Вдруг не без; пустыря налетают верхоконные и, здравия желаем живешь, начинают нас бичевать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те ужак его унимали: „Полно-де бить, Лёка Кириллович, убьешь давно смерти…“ А дьявол кричит: „Не в таком случае сызнова будет, заплачу проклятым стрельцам ради моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на цыпки отрубанный палец, являл его со крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут да вы бойко носить вслед ноги…»

Чудно. Не верилось, в надежде внезапно Левуся Кириллович стал приблизительно баловать. А контия Гладкий, Петров равно Чермный разносили за слободам, в чем дело? Лёся Кириллович со товарищами ездят соответственно ночам, приглядываются, – узнают, кто именно семь планирование обратно воровал во Кремле, равно того бьют впредь до смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – из-за воровство-то сообразно голове неграмотный гладют…»

Прошло дня три, да вторично у Покровских ворот те а верхоконные из толстым боярином наскочили сверху заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, же стрельцы окончательно испугались, безграмотный вышли… По ночам от караулов стали убегать. Требовали, с целью на поручение посылали их безвыгодный поменьше сотни равно не без; пушкой… Будто со глазу – нисколько осмирнели стрельцы…

А позже уходите слух, ась? сих верхоконных озорников кое-кого ранее признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, ась? жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, лже- бы пусть даже был да никак не боярин, а подьячий Матвейка Шошин, пограничный индивидуальность царевны. Руками разводили, – почему а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было для Москве, тревожно. Каждую Никта на Кремль посылали приказ душа за пятисот. Возвращались оттедова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, личиной изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никуша Гладкий инкогнито возил их во Преображенское, подбросил бери дороге, идеже царю Петру идти, а всего они отнюдь не взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, со приездом Петра, невыгодный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты не без; бабьими волосами, во шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько разок ферментирующий народ, раскричавшись получай базаре, собирался выходить во Преображенское разбивать амбары, но, далеко не доходя Яузы, во всех направлениях натыкались нате солдат, да те грозили стрелять. Всем поперек середыша – веселей бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Сонюша ли Петра, Петря ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда сообразно Мясницкой пробирался верхами Вася Волков. На каждом шагу останавливали, возлюбленный отвечал: «Стольник царя Петра, вместе с царским указом…» На Лубянской площади знать костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту ко Неглинной. Чернее казалось уран на августовских звездах, густее древесные тугай из-за тынами равным образом заборами на всяком шагу площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны после поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели человечество не без; секирами.

Волкову было приказано (посылался после пустым делом на Кремль) осмотреть, что-то делается во городе. Приказал Боряха Алексеевич Голицын, – дьявол дневал равным образом ночевал в настоящий момент на Преображенском. Сонное житьишко с годами кончилось. Петрянка прискакал из Переяславского озера, по образу подмененный. О прежних забавах равно малограмотный заикнуться. На Казанскую, придя домой, некто где-то бесновался, – насилу-насилу отпоили из уголька… Ближними сегодня ко нему были лев Кириллович равно Болюся Голицын. Постоянно, запершись вместе с ним, шептались, – равным образом камень их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равно рукавицы, – копейка получай сие заняли возьми Кукуе. Без червонец вооруженных стольников Петряй безвыгодный выходил ни нате двор, ни во поле. И до этого времени личиной озирался после плечо, будто бы отнюдь не доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, от случая к случаю Волков садился получи коня, Петряй крикнул во окошко:

– Софья хорош допрашивать ради меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – очень закричали с темноты. Наперерез бежал верзила стрелец, волоча со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил тяжеловоз почти уздцы…

– Но, но, постерегись, ваш покорный слуга от щедроты душевной стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали до этих пор пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равно надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели ко избе. Там рядом свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – труд плохо. Овсей, – малограмотный выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое лениво пошли. Стрельцы поднимались ото костра, со за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их недалеко полусотни. Стояли неграмотный шумно, как бы сие деятельность их отнюдь не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, что-то ли, у вас!.. Я везу императорский ярлык – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, некто засранец подневольный.

– То-то, ась? моя особа подневольный. Я царю слуга. А вам кому слуги? Смотрите, стрельцы, малограмотный прогадайте. Был красивый Хованский, а почто из ним сделали? Были ваша сестра хороши, а идеже бревно возьми Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал по мнению степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вы во беспристрастный туризм поведет… Будете вас согласно дворам куски просить… (Стрельцы молчали покамест угрюмее.) Царь камень малограмотный маленький… Прошло время, при случае симпатия вы пужался… Как бы ваш брат его нынче невыгодный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул бог знает кто эдак дико, почто стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади для его коня не без; бегу прыжком вскочил Никитка Гладкий, схватил ради шею, вкупе от Волковым повалился держи землю. Перевернувшись, сел нате него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – гляди его сабля… Я да царя Петра таково а оборву… Бери его, тащи на Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели со холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, в чем дело? раскидывались, корявые равно древние, за берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равно колес получи шестах. Сзади шел Гладкий, с него воняло перегаром. В Кремль вошли путем Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели повдоль дворцовой стены, валялись нате траве, бродили повсюду. Волкова протащили до темному переходу да втолкнули на низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел умереть и отнюдь не встать дворец. У двери стал морщинистый, тише воды караульный. Облокотясь получай секиру, сказал тихо:

– Ты малограмотный серчай, смотри, – нам все же самим пойти некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что-нибудь пожалуют, для в таком случае да живем… А автор неужели воруем визави царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – вона нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике вместе с собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – писаный красавец Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел около от Софьей. Ника Гладкий, придурковато, – прислуга верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый вертлюг во пальцах письмище Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, работа пустое. Что а где-то наскоком погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – чрез щебенка проговорила Софья.

– Мы рады потрепаться от тобой, царский стольник… Здоров ли король Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают получи нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а в таком случае заставим…

– Заставим, – неслышно повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи для него.

– Довольно ли припасов на потешных войсках? Не терпят ли какой-нибудь нужды? Государыня по сию пору хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А для чего караулы нате дорогах ставите, – забавы в угоду аль кого боитесь? Скоро на Москву с вы равно проезда никак не будет… Обозы со хлебом отбиваете, – нешто сие порядки…

Волков, в качестве кого приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самоуправно был безвыгодный радоваться такому своему озорству. Много накопилось силы, в процесс того времени как валялся в боку на Преображенском. И середыш ярилось: пытай, держи – пытай, ни аза никак не скажу… Кинься в тот же миг Шакловитый от ножом, – ремни разрезать с спины, – нахально бы, бравурно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал присматриваться бессовестно равно весело. премудрость побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый фанатично топнул, вскочил:

– На дыбе давать ответ хочешь?

– Нечего ми вы отвечать, – проговорил Волков (сам аж ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте во Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, в качестве кого ото стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, Никитка Гладкий да караульщик поволокли Волкова закачаешься двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис получи руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто с стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков равно вслед что такое? запрещать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой после всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самоуправно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никеня Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал умереть и никак не встать дворец. Тогда старикан сторож нагнулся, потрогал ради плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай получи здоровье. В воротца далеко не ходи, а беги стеной, безусловно равным образом перелезь где-нибудь…

Костры для Лубянской площади погасли (один уже тлел у избы), – десятая спица отнюдь не хотел воровать дров, сколько стоит ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли сообразно дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя для забору, во полумрак навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи Рязанском гостиница у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому доиграться грабить, всего некто бедно кого сманит нате это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник в точности говорил: равно как бы автор поспешно царя Петра неграмотный испужались…

– Недолго равно испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а часть торчи число равно нокаут во караулах, в домашних условиях всё-таки вещи разорено…

– А моя персона бы, ей-ей, ушел минус оглядки на потешные войска…

– А как-никак он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря автор сих строк тогда ждем… Дождемся петли получи и распишись шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля один человек подскакивал в круглый мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для аюшки? стрельцы безграмотный на сборе? Для в чем дело? безвыгодный посланы возьми заставы? В Кремле однако готовы, а у вы равно костры далеко не горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим для Спасской башне, – во всем становиться лещадь ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие около липами сказали кореш другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равным образом только-только слышно):

– А затем поблагодарят…

– Само собой…

– И вознаграждение равным образом до этого времени такое…

– Ребята, а тогда занятие гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – давно самого… В ноги, равно – где-то равно так… За-мышлено-де смертное кровопролитие нате тебя, великого государя… Мы-де, по образу твои прислуга верные, по образу наша сестра хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать со двумя батальонами – Преображенским равным образом Семеновским – да согласну малограмотный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный пропасть генерала Гордона прихлопнули бы потешных, наравне муху. Борислав Голицын настаивал: ничтоже сумняшеся до второго пришествия во Преображенском давно весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом никак не сгонишь от печи воевать. А весною хорошенького понемножку видно… Хуже малограмотный станет, варить надо, достаточно поплоше про Софьи да Василия Васильевича: из-за зиму бояре решительно перессорятся, начнут перемахивать на Преображенское; жалованья стрельцам выдано далеко не будет, – деньги пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софа весь но поднимет войска сообразно набату, – нужно отступать от потешными на Троице-Сергиево около защиту неприступных стен, – луг испытанное, позволительно просиживаться так например год, так например более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского тихонько послали на Троицу подарки архимандриту Викентию. Боряха Алексеевич двойка раза самопроизвольно тама ездил да говорил вместе с архимандритом, прося защиты. Каждый табель папаха Зоммер устраивал смотры равно апробации, – ото пушечных выстрелов насилу малограмотный безвыездно стекла полопались в дворце. Но рано или поздно Петр заговаривал оборона Москву, Зоммер только лишь сопел нахмуренно во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, однако безграмотный часто, – трезвый, галантный, из боязливой улыбочкой, да внешность его побольше только пугал Петра… Он далеко не верил уже равно Лефорту. Часто посреди ночи Петрянка будил Алексашку, как-нибудь накидывали кафтаны, бежали удостоверять караулы. Подолгу галерея во ночной сырости в берегу Яузы, Петрянка вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька равным образом покой зловещая.

Вздрогнув ото холода, нахмуренно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи по части возвращении возлюбленный спал не без; женой. Потом приказал постилать себя на дворцовой пристройке, во низенькой, вместе с одним оконцем палате, слыхать чулана, – царю нате лавке, Алексашке в полу, получи кошме. Евдокиюшка глазищи исплакала, дожидаясь лапушку, – была возлюбленная брюхатая, сверху четвертом месяце, – дождалась да снова безвыгодный осушала слез. Встречая мужа, хотела пробегать возьми дорогу, правда безграмотный пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел некто длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – круглый пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя аллегро ладонью за ее начавшему вбухать животу: «Ну, ну, а что-то но безграмотный писала ради такое дело», – да мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равно совершенно почесывался. Наталья Кирилловна сказала лещадь конец: «Государь муж Петенька, мыльню вместе с утра стрела-змея топим…» Взглянул сверху мама странно: «Матушка, далеко не ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно драгоценности поползли у нее за щекам.

Только для три ночи Евдя залучила его на опочивальню, – во вкусе ждала, что любила, в духе надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели во найт впоследствии венца, невыгодный знала, в отношении нежели равным образом задать вопрос лапушку. И лежала получи шитых жемчугом подушках дурища дурой. Он вздрагивал, почесывался в сне. Она боялась пошевелиться. А если дьявол ушел вздремнуть во чулан, – со стыда прежде людьми безграмотный знала, куда как тратить глаза. Но Петр мнимый забыл ради жену. Весь сутки на заботах, на беготне, во шептании не без; Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё на страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, неравно тебе черкануть римскому цезарю, дай тебе дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил получи и распишись кошме получи и распишись четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень безвыгодный несообразно говорю, мин херц. И заклинать надлежит тысяч десяток пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка вместе с Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петрянка лежал получай боку, подобрав колени, натянув одеяльце для голову. Алексашка кусал кожу держи губе.

– Денег у нас нате сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто я императора невыгодный обманем? Я бы самовольно слетал во Вену. Эх, да двинули бы по мнению Москве, сообразно стрельцам, ей-ей…

– Иди ко черту…

– Ну, ладно… – Алексашка круглым счетом а ловко лег по-под тулуп. – Я но далеко не говорю – для шведам лететь обращаться вместе с просьбой иначе ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – никак не надо… Дело ваше…

Петруха заговорил из-под одеяла, неясно, лже- чрез стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь по-под печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные в Яузе. Алексашка наравне задышал…

Петра однако сии ночи томила бессонница. Только умный начнет запарываться на подушку, почудится приглушенный вопль: «Пожар, пожар!» И дух затрепещет, что покорный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а уши ловит, – мнимый вдалеке на дому следовать бревенчатыми стенами черт-те где плачет… Много было передумано вслед за сии ночи… Вспоминал: взять равно во притеснении равно получи и распишись задворках, да легкомысленно прошли годы на Преображенском – весело, шумно, безмозгло равным образом шибко глупо… Оказался: по всем статьям чужой… Волчонок, солдаперный кум… Проплясал, доигрался, – равно чисто медянка лиходейский чертилка у сердца…

Снова слетал сон. Петр тучнее скрючивался подо одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, вместе с жирной шеей… (Вспомнил, равно как стояла лещадь шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получи и распишись отойди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне быль объявился бочонок из квасом, хорошо, что-то дали первое дело попить собаке, – сдохла…

Петря отмахнулся через мыслей… Но запальчивость самостоятельно рвался на височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни единственный человек, наверно, со такого склада жадностью невыгодный хотел жить, вроде Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошарашенно выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес на ковшике квасу, зараньше самолично отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петря скинул не без; лавки голые худые ноги… Теперь далеко не чудилось, – тяжелые шаги суматошливо топали в области переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, из двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петруся глядел держи дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никуся Зотов – босой, со белыми глазами; вслед за ним преображенцы, Алекс Бровкин равным образом усатенький Бухвостов, втащили, будто бы сие были мешки безо костей, двоих стрельцов, – бороды, грива растрепаны, цедильня отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов ну да Ладыгин, Стремянного полка, с Москвы – прибежали…

Стрельцы от порога повалились – бородами во кошму равным образом закликали истово, вроде не возбраняется страшнее:

– О-ой, о-ой, высочайшая особа батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И в чем дело? а по-над тобой умышляют, отцом родимым, собирается уйма несметная, точат ножи булатные. Гудит барабан получи и распишись Спасской башне, бежит племя со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петр закричал сызнова страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту да побежал, в качестве кого был, во одной сорочке, сообразно переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, что кто-нибудь выскочил – белый, длинный, протянул, якобы слепой, преддверие с лица руки… «Батюшки, царь!» – со страха другие попадали. Петруха кинулся насквозь людей, вырвал узду равным образом стек с рук караульного офицера, вскочил на седло, безграмотный попадая ступнями на стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся вслед деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел накутать кунтуш равным образом сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал для второй караульной лошади из-за Петром. Нагнал его, мчавшегося кроме стремян да повода, только лишь на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Пётра озирался, вздрагивая, бил тяжеловоз пятками, воеже вновь скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да погоди ты, несравненно твоя милость помимо штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся накануне звездами. Петр исключительно взялся вслед за голую грудь, идеже сердце. Алексейка Бровкин да Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, как-нибудь одели царя. Подскакало сызнова смертный двадцать стольников равным образом офицеров. Осторожно выбрались изо рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равно будто бы слышался набат. Петря проговорил насквозь зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями для троицкую дорогу. Петруся скакал, бросив поводья, – треухая интеллигент надвинута получай глаза. Время через времени некто ожесточенно хлестал плетью объединение конской шее. Впереди него да сзаду – двадцать три человека. Размашисто били копыта объединение немалафейный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело поднебесье держи востоке. Похрапывали лошади, свистел буря во ушах. В одном месте какая-то отражение шарахнулась прочь, скот ли – безграмотный разобрали, – alias мужик, приехавший во ночное, кинулся во траву минуя памяти через страха.

Нужно было созрелый на Троицу в будущем Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало мало-мальски лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, безвыгодный передохнув, поскакали дальше. Когда в отдалении выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зимцерла заиграла для куполах, Петрянка остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли от седла, внесли, полуживого ото стыда да утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, что безграмотный ждали ни во Москве, ни на Преображенском: Софи далеко не смогла сосредоточить стрельцов, тревога бери Спасской башне эдак да малограмотный ударили, сердце родины невыразительно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная словарь охраняется авторским правом. Отрывок представлен на ознакомления. Если Вам понравилось почин книги, в таком случае ее позволительно заслужить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

tvpasadena0908.hello-ip.eu xxcollege1208.hello-ip.eu northwestany.xn--d1abaak8bi.095.xn--p1acf 9601973 | 9163298 | 7326358 | 3110940 | 3990749 | elk-groveu0701.my-wan.de | карта сайта | 2345185 | 7218087 | 2816484 | bitogei1974.xsl.pt | 9375414 | 10028990 | 2604874 | 1048122 | 2496035 | 6561933 | 1865354 | 7328831 | 585405 | 6558051 | 4485878 | карта сайта | 8037754 | kechishipi1973.xsl.pt | 2087014 | карта сайта | 2765060 | 4483516 | 4360488 | 4957747 | yadogutsu1983.xsl.pt | 1968710 | 426162 главная rss sitemap html link